Наследие предков

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Наследие предков » 2-й Научный отдел "РУСЬ" » Мифы и былины Славян.


Мифы и былины Славян.

Сообщений 1 страница 11 из 11

1

Сказания и былины
Вырий, древний рай арийцев :cool:

Высота ли, высота поднебесная,
Глубота, глубота Океан-море,
Широко раздолье по всей земле,
Глубоки омуты Днепровские!
Не здесь ли, в раздольях седой старины,
Не в этой ли шири высот поднебесных,
Не в этих ли безднах глухой глубины
И омутов темных воздушного моря.
Искать надо нить нашей жизни былой
И мир тот чудесный?
Не здесь ли родились
И князь Красно-Солнце, и быт наш родной,
И вещий Микула с семьей богатырской?
Не с этих ли пор в древний мир наш вошли
И древние дивы, и чудища мрака,
Властители первые всякой земли?
Не здесь ли бьет ключ и преданий народных?..
Сперва первобытный туман вокруг нас
И мрак довременный; еще ни земли нет,
Ни светлого неба; молчит Божий глас,
Лишь дуб-Стародуб иль дуб влажный Мокрецкий,
Небесная ясень, раздвинул свои
Огромные корни по темным пространствам
Незримого неба. Нигде нет земли;
Лишь дуб этот чудный нависнул ветвями
В безмолвных пространствах, покрывши густой,
Широкою листвой воздушное море.
Из этого дуба с сребристой корой,
Предвечный Дух Божий, - начало всего, -
Струится живая роса, - вода жизни.
Что есть и что будет парить над водами...
Мир должен создаться по слову Его.
Впоследствии мы встретим не раз это Слово!
На дубе чудесном, в тумане густом,
Живет уже белка. Грызет эта белка
Златые орехи - то молнья и гром;
По ветвям златистым порхают жар-птицы;
Над белкою - сокол. И ночью, и днем,
Хранить он на дубе плоды золотые,
От лютого змия, что обвил хвостом
Еще невидимое, горнее небо.
На самом верху Стародуба кипят
Живая вода и ключи воды мертвой;
Под ними вертятся и громко стучат
Два жернова-камня, что мелят богатства
И счастье. У индов, из бездны глухой
Безбрежного моря земного, всплывает
Божественный лотос. Как в зыбке златой,
В его влажной чаше, блестящей, как солнце,
Плывет, колыхаясь, младенец святой,
Бог творческих сил, бог грядущей вселенной.
Но это не лотос всплывает простой,
А это всплывает из недр океана
Земля, в виде злачных семи островов;
Не бог простой в чаши сияет зеленой;
Но бог сил предвечных, отец всех богов,
Дух всюду присущий всезиждущей жизни.
Из дивно-божественных первых семян
Того цветка жизни родится златое,
Как красное солнце, яйцо-великан;
Оно раздвоилось, и из скорлуп вышли
Земля, небеса и златой океан
Светил, что сияют в пространствах воздушных.
У нас же не лотос зеленый плывет,
А два чудных гоголя, белый и черный:
Белбог с Чернобогом; один достает
Со дна синя-моря земли горсть, и оба
Творят первый остров. Белун-бог творит
Поля и равнины, доступные людям;
А злой Чернобог исказить норовит
Мир Божий, наставив утесов, ущелий,
Высот, буераков. Потом создает
Белбог из земли и песка человека;
Но злость Чернобога ему не дает
Окончить и этот божественный подвиг,
Как он бы хотел; Чернобог или черт,
На зло, исказил и его человека,
У нас также петель божественный снес
Яйцо мировое; из внутренней части
Яйца вышли реки, а ветер разнес
Оттуда же семя цветов и растений.
Но петель вспорхнул, и с земли улетел
На горнее небо. Там он, обмываясь
В воздушной пучине, на весь мир запел:,
И каждое утро, своей вещей песней,
Будить стал природу и спящих людей;
Но людям досадны его стали песни,
Мешавшие спать, и в последствии дней,
Им в пику, слетел он на синее море,
И стал будить солнце. Он песнь заведет,
Захлопав крылами, тотчас же подхватят
Ее петухи в деревнях, и поет,
Поет в перекличку их хор неумолчный.
Другое предание весь род людской
Еще производит от силы небесной;
Людей порождает бог-Небо с Землей,
Дух света и мрака, мгла темная тучи
И бог древний - Род, сей славянский Адам,
И вместе бог Яма, что мечет на землю,
Подобные ярким падучим звездам,
Небесные груды. В те дни первый смертный
Своим страшным ростом был равен горам,
А телом покрыть мог широкое поле;
Когда засыпал он, в его волосах
Свободно свивал для себя гнездо ястреб;
В ушах же его, как в глубоких норах,
Гнездились лисицы... Он всходит на небо,
Спускается в бездны; ему нипочем
Шагнуть через море. Он делит трапезу
С самими богами; он равен во всем
Богам самым высшим, как он же рожденным
Землею и Небом. Но он не уйдет
От челюстей смерти: он перворожденный
И первоумерший; он будущий Род,
Тот бог, что бросает небесные груды.
Сначала живет он в цветущих садах,
Средь Вырия. Вырий, или Буян-остров, -
Не то на земле он, не то в небесах.
То век золотой и серебряный мира,
Весеннее утро счастливой земли,
Сияющей в блеске и брызгах алмазных
Весны первобытной, - чего не могли
Лишить смертных долго и самые боги.
Сперва люди чтут лишь одно божество, -
Предвечного Бога, живущего в небе,
Сварге кругловидном. Его естество
Исполнено к смертным высокой любовью;
Сей бог - сама Вечность, и мир называл
Его Богаваном, Зерван-Акереном,
Сварогом и Днем. Он бог всех начал:
Он создал вселенну своим дивным словом,
Он есть отец неба и прочих богов,
Прабог всего мира. Вначале, блаженный
Еще человек жил немало веков
С ним вместе, и даже трапезовал с богом;
Но злой дух, Курент, раз, по злобе своей
Его напоил так за трапезой этой
Вином, им добытым на гибель людей,
Что бог его в гневе низвергнул на землю,
И отнял часть силы.
Недолго потом
Еще люди жили в любви и согласьи;
Не то уж и в Вырии стало земном,
Хотя и сносились они еще с богом,
Сначала окончился век золотой,
Настал век серебряный; мирно, в довольстве
Еще жили люди и тою порой;
Но скоро и это промчалося время,
И лишь завершился серебряный век,
Вражда и раздоры наполнили землю
И самое небо; восстал человек.
На ближних своих и богов вековечных
Блестящее небо с древнейшей поры
Казалося людям таинственным миром:
Оно представлялось им в виде горы;
Им очень хотелось еще в ту эпоху
Пожить по небесному, и Чернобог
Однажды проникнул с толпой великанов,
В божественный этот, блестящий чертог;
Но часть их, наевшись небесных оладьев,
Свалилась на землю. В досаде Белбог
Или Сварог древний ударил о камень
Божественным молотом, и в тот же миг,
Родился Громовник с блестящею ратью;
Духов светозарных; он тотчас настиг
И всех остальных, и низвергнул их с неба:
Одни приютились тогда на земле,
В водах и в лесах, но главнейшие силы
Попадали в бездну, где в огненной мгле
Живут и поныне.
А мир был наказан,
За распри потопом. Враждуя с собой
И с силами горними, люди разбили
Яйцо золотое вселенной; рекой
Оттоль хлынул ливень воды первобытной,
И скрыл под собою весь мир сей земной.
На помощь немногим с ветвей Стародуба
Упали скорлупки златых желудей;
Иные успели схватиться за ветви
Всемирного древа; а двое людей
Спаслися, прыгнувши чрез кости земные -
Скалистые горы.
Из нескольких слов,
Составивших корни арийских наречий,
Наука уж видит в быту тех веков
Большое развитие жизни разумной.
На самой заре первобытной земли
Род сильный арийцев имеет строенья
И связи родства; воеводы, вожди,
Старейшины правят его племенами.
У них есть уж дом и родная семья;
Зубчатые стены их крепкой ограды
Торжественно вносит богиня-земля
В резьбу своей самой древнейшей короны.
Живя искони в непрестанной борьбе,
Они уж куют или точат оружье,
Имеют сосуды, готовят себе
Хмельные напитки и разную пищу.
Младой Селяниныч оралом своим,
Или златой сошкой, что с неба упала,
Еще раскаленной огнем неземным,
Орет уже землю. Он также владеет,
Ярмом золотым, золотым топором,
Такою же чашей, - всем этим снабдили
Его небеса. Он любим божеством,
И смотрит главою арийского рода.
Его жизнь проходит в полезных трудах;
Он чтит всего больше родимую землю; -
Его род отважный, в долбленнных ладьях,
Браздит уже реки, а, может, и море.
С развитьем людей, и в святых небесах
Свершилися также свои перемены;
Мир новый уж знает семь горних небес,
На место трех прежних; тогда как вначале
Одно было небо. Сварог-Дий исчез,
Явились сыны его, новые боги;
Земля прозвалась Деметрой-благой,
Божественной Диной, божественной Ладой,
Супругою неба, богиней святой,
Праматерью мира и всех в нем живущих.
На самом Востоке, и дворце золотом,
Царит молодой бог, всезрящее Солнце,
Дагбог, или Вишну, бог с острым мечом,
Всевед златовласый, всезиждущий Митра.
Его двор на скользкой стеклянной горе;
Бог-Солнце сидит на златом на престоле;
При нем, как при высшем небесном царе,
Живут для прислуги красавицы-сестры;
Одна, Заря утра, ему подает
Коней, запряженных в злату колесницу;
Царь дня на небесный подъемлется свод,
И мир озаряет своими лучами;
Другая, в конце дня, встречает его,
И стелет в багряных водах океана
Ему постель на ночь... Там ждет своего
Бессмертного друга царица в короне,
Красавица Лада. Всю ночь Солнце с ней
Проводит любовно до позднего утра.
В дворе его светлом сидят семь судей,
Планет переходных; средь них его дядя
Иль брат, лысый Месяц. Семь вещих комет,
Семь вестников быстрых, разносят по свету
Веления Солнца.
Едва видный след
Ведет к его трону стеклянной горою.
На самой средине, сидят на горе
Я Двенадцать, рожденных им, месяцев года;
Но каждый имеет к известной поре
Особый дворец еще, в горних созвездьях.
При них роженицы, иль девы судьбы,
Пророчицы, вилы, или девы Солнца:
Они назначают дни тяжкой борьбы;
И радостей смертным; они прядут нити
Короткой их жизни; у них же в руках
Недоля и доля людей, с дня рожденья.
На светлом Полудне, в тех самых местах
Блестящего неба, где ярче сияет
Палящее солнце, там мирно живет
Мир светлый усопших. Над ними издревле
Господствует Яма, старинный наш Род,
Прапрадед Микулы, тот перворожденный
И первоусопший прапращур людей,
Что мечет на землю небесные груды.
Там, в горних пространствах, средь ярких лучей
Веселого солнца, престол его мирный
И царство блаженных; там эта страна,
Родителей, дедов, где их ожидают
Вновь радости жизни. Там вечно весна,
Душевное счастье, поют сладко птички,
Всегда зеленеют деревья, журчит,
Лаская, как музыка, слух, в тени рощей
Небесный источник воды, шелестит
Едва ветерок по цветам благовонным...
Заря, сестра Солнца, царица тех мест,
Впускает их души в златое оконце, И там их покоит.
Как искорки звезд,
Несутся туда, по воздушному морю,
С душами усопших златые ладьи,
Которыми правят особые боги,
Блюстители этого груза земли,
Взамен Род бросает оттуда на землю,
Отдельно для каждой подлунной страны,
Небесные груды еще душ не живших:
То души младенцев, что также должны,
Окончив земной путь, к нему возвратиться.
На Севере дальнем, в зеленых садах,
В воздушных чертогах, живет чернокудрый,
С златой бородою, ужасный в боях,
Бог светлый эфира и горнего света,
Верховный бог молний и страшных громов,
Друг пахарей мирных, благой покровитель
Полей и садов их, гроза злых духов
И гордых титанов, блистательный Индра,
Перун наш Громовник.
Он молньей своей
Насквозь пробивает воздушные горы,
И свежею влагой небесных ключей
Оттоль напояет засохшую землю.
Он насмерть сражает скрывателя вод,
Воздушного змея-Засуху, и миру
Дает плодородье.
С ним вместе живет
Слуга и товарищ, божественный Трита,
Стрибог наш славянский, что дышет с небес
На землю, то бурным, то теплым дыханьем.
Их общею силой в то время чудес
Сражен семихвостый дракон, троеглавый
Твасютру, тот змей, что похитил коров
Небесного стада, и Вритру, - сообщник,
Который укрыл их в горах облаков.
В Египте тот самый же Индра-громовник,
Всеместный каратель злых демонских сил,
Приял имя Пта, и убил там дракона
Мертвящей все ночи. У греков сразил
Он змея Пифона, и стал сребролуким,
Младым Аполлоном, назначив свой храм,
Едва не всемирный, средой прорицаний.
Но прежде всех странствий по дальним странам,
Он дал первым людям огонь свой небесный.
Как сам отец молньи и бога Агни,
У нас Радегаста, он бросил на землю
Небесное пламя, - и многие дни
Мир в пламени этом чтил нового бога.
На Западе темном царит бог Водан,
Старинный Варуна, бог горнего моря,
Царь туч, освежитель благой земных стран,
Всещедрый податель живой воды Сомы.
Из этой-то бездны повис над землей
Тот дуб-Стародуб, та смоковница мира,
Златая та ясень, отколь мир земной
И самое небо прияли начало.
Она дает людям земные плоды;
Ее ветви сочат напиток бессмертья;
Она земледельцев питает труды,
На ней утвердил бог предвечный вселенну;
Под нею пасется, средь горних лугов,
Воздушное стадо коней златогривых,
Овец светлорунных, небесных коров,
И черных, и рыжих. Пасет их бог песен,
Белес златокудрый; а их стережет
Лихой пес, сын Вритру, - не нашего ль Ветра?
Лохматый Сарама.
Сюда хоровод
Слетается нимф, тешит страстною пляской
Богов вековечных; здесь бурное царство
Титанов седых; здесь по темным ночам
Они забавляются дикой охотой,
Приятной не меньше и горним богам.
По этим-то безднам отжившие души,
То в образе легких, златых мотыльков,
То мальчиков с перстик, с земли отлетают
На небо, - сперва в темный мир облаков,
И прямо оттуда, в блаженный край Рода.
По этому ж морю, в ладье золотой,
Во мгле разъезжает и тот перевозчик,
Что их доставляет на вечный покой,
В мир светлый блаженства.
На Западе ж дальнем
Считался и тот мир, столь страшный живым,
Где царствует Навий с женою Маранойл
Держа в руке жезл, он ворочает им
Громадные груды костей, - прах усопших;
У ног копошатся его муравьи
И вороны. После означилось тут же
И царство Мороза. Бог поздний земли;
Он все-таки стар уж, с седой бородою,
Закутан весь в белый мохнатый зипун;
Но он босоног и без шапки, с железной
В руках булавою. То царь-Карачун;
С ним царствуют вместе Сон тихий с Дремою.
Но весь первобытный край этот земной,
Тот Вырий блаженный, где жил род арийский,
Сравнительно был он мирок небольшой,
Еще влажный остров, от высей Алтая
До гор Гималайских, омытый кругом
Седым океаном; а дальние страны
Европы, что этот род занял потом,
Скрывались в то время еще под водою.
Весь Север России, от горных вершин
Страны скандинавов до высей Рифейских,
В то первое время был только один
Пустой, длинный остров. Где царствует ныне
Британский лев, смутно, седой полосой
Белела гряда островков, простираясь
До нынешней Бельгии, тою порой
Еще составлявшей дно бурного моря.
Арденские горы и весь край лесной
Срединной Германии, часть земли галлов,
Имели вид также больших островов;
А вся остальная Европа лежала
Еще под водою, и много веков
На Западе темном лишь царствовал древний
Водан, бог туманов.
Но чудна была
Зато величава земная природа.
Курясь благовоньем, земля вся цвела
Тропическим садом; тенистые рощи
Мимоз многоцветных, тюльпанных дерев,
Как пурпур горящих, густых олеандров,
Широких смоковниц; глубь темных лесов
Лавровых и миртовых; сверху аркады,
Тропических злаков, ползучих лиан;
В шумящих потоках громадные листья
Зеленых нимфей; а кругом - океан,
То темный и бурный, то ярко-блестящий
В лучах жарких солнца; везде блеск и тень,
Прозрачное небо весны первобытной;
Волшебные ночи, сияющий день,
Чертог исполинский богов и чудовищ.
В лесах раздается рычанье зверей;
Деревья трещат под неистовой битвой
Бизона со львом; близ жилища людей
Свободно гуляют тапир, мастодонты,
Чудовищный мамонт; стада обезьян,
Гиббон и горилла играют по ветвям
Гигантских деревьев; огромный кайман
С чудовищной, хищной, как он, черепахой
Ползут по болотам; средь илистых вод
Кишат саламандры или диатомги,
И уж воздвигают незримый оплот
Всемирному морю своим наслоеньем
То был потрясений земных период
И переворотов, - и самые звезды
Сияли иначе еще в небесах.
Златые созвездья Креста и Центавра
Виднелись на наших еще широтах;
Но Сириус, пояс златой Ориона,
Здесь были незримы; зато во весь свет
Горело созвездье блестящее Лиры,
Как это вновь будет чрез тысячи лет,
Когда совершат они круг их течений.
Микула был также до жизни земной
Небесною искрой, и пахарем горним,
Когда, как Громовник, своею сохой
Пахал он на небе дождливые тучи;
Когда же родился, тогда за ним вслед,
Оттуда упала и сошка на землю.
Соха была первый успех, первый свет,
Что внес он с собой в круг общественной жизни.
При самом начале имела она
Лишь вид колеса иль, по древнему, Кола;
Сперва и Микулу родная страна
Звала Колываном; он был див бродячий
И князь колесницы. На ней он воздвиг
Сперва себе кущу или коломягу;
Но скоро разумный его дух постиг
Свое назначенье, - он снял эту кущу
С колес подвижных и срубил прочный дом;

Обнес постоянный дом этот оградой,
И сделался, в Вырии еще родном,
Оседлым хозяином. Князь колесницы
Известен и в Индии, где мир былой
Его звал Накулой. Быть может, Накулой
Звался и Микула; но край наш родной,
Иль лучше Микулы ж сыны изменили
Потом его имя, и стали они
Его звать Микулой.
Как старший сын Неба,
А может, и сам воплощенный Агни,
Микула, срубив дом и сделав ограду,
Воздвиг, как водилося в первые дни,
В средине жилища, домашнему богу
На камне широком священный очаг.
Вокруг огня село родное семейство,
И каждый пришелец, будь лютый он враг,
Присев к очагу иль коснувшись рукою,
Был гостем священным и членом семьи.
Как домовладелец или огнищанин,
Микула стал первым владельцем земли,
Где он обитал; как старейшина ж в роде
И старший член в доме, он был уж главой
Семейства и рода. Когда ж разрослися
Семейство и род его, поздней порой,
И стали народом, он стал господином,
Главою народным.
Как царь очага и потомок богов,
Микула приносит им первую жертву
От лучших избытков домашних трудов
Своей сельской жизни. За это род-племя
Его нарекает верховным жрецом,
Кем он и остался.
Великий то день был,
Тот день первой жертвы, и много потом
О ней говорили и люди, и боги;
То первая жертва от смертных была
Богам вековечным, знак первого рабства;
Высоким значеньем своим привлекла
Она сто богов и сонм целый народов.
Ее изготовил сын вечных богов,
Муж, в роде старейший, при общем содействе
Им собранных прочих старейшин-отцов
И всех старших в роде.
Свершилось тут нечто,
Подобное чуду той жертвы святой,
Когда сам создатель божественный мира
Принес себя в жертву за мир сей земной,
Себе самому, и тем создал вселенну.
"Весь сонм богов горних и полубогов
Принес его в жертву", - чрез что и раскрылась
Та дивная книга древнейших веков,
Глубокая книга, что так и зовется
Поныне Глубинной.
"На сколько ж частей
Распалася жертва, чтобы создать мир сей?"
А вот, посмотрите, что искони дней
Написано в книге о том Голубиной:
"Луна произошла от разума Божьего
А солнце зародилось от очей его;
Дыханье и воздух изошли от ушей его,
Огонь от светлых уст его;
Тончайший эфир от чрева его,
Твердь от главы, земля от ног его
А пространство от уха его;
Так создались все миры и вселенна.
От этой же жертвы всемирной
Потом создались мудрецы и все люди;
Жрецы произошли от головы Божией,
А воины от руки его,
Земледельцы от чрева его,
А ремесленники от ноги его".
И вот, лишь Микула принес свою жертву,
В то ж самое время раскрылась пред ним
И эта живая, Глубинная книга;
И он мог читать перед родом своим
В той книге всемирной, затем что отныне
Он стал просветленным, народным жрецом,
А первая эта священная книга
Теперь становилась начальным звеном
Дальнейших религий его и потомства.
Всходил а туча претемная,
Претемная и прегрозная;
Из-под той тучи темной
Выпадал а книга Голубиная...
Великая книга Голубиная!
Вдолину книга сорока локоть,
Поперек книга тридцати локоть,
В толщину книга десяти локоть.
Не узнать в книге, что написано,
На руках держать книгу, не удержать будет,
Умом сей книги не сосметати:
И очам книгу не обозрети.
Великая книга Голубиная!
По книге ходить, всю не выходить,
А строки Божий не вычитать.
Тут сама книга распечатывалась,
Сами листья раскладалися,
Слова Божий прочиталися:
Зачинался у нас белый свет
От самого Христа, царя небесного,
Солнце красное от лица Божия,
Зори ясные от риз Божиих,
Млад светел месяц от грудей Божиих,
Буен ветер от воздохов,
Дробен дождик от слез Его,
Народ Божий от Адамия...
Так с каждым столетьем мир этот земной
Старался все глубже постичь Божьи тайны;
И тою же самой пытливой душой
Творил непрестанно богов себе новых.
Но хоть величались богами они,
А в сущности были вассалами только
Сварога, иль Дня, что в первые дни
Считался единственным богом вселенной.
Закончив свое мирозданье, Сварог
Вручил управление юной вселенной
Богам подчиненным, и горний чертог
Закрыл навсегда его образ от смертных.
Земля стала леном сих новых богов,
А он как бы сделался их государем;
Однако они, из земных всех даров,
Ему подносили одно уваженье;
А им самим люди покорной земли
Должны были строить красивые храмы,
Давать приношенья от каждой семьи
И каждого племени, в образе жертвы,
Из лучших животных и лучших плодов,
И даже из кровных сынов первородных;
Кормить и поить их надменных жрецов.
И слепо покорствовать воле их.
Словом, Они, боги, стали царями земли,
Ее господами; от них исходили
Правители мира, главы, судии;
У них в руках были богатство и сила;
Они раздавали народам судьбы,
Недолю и долю; все страны земные
И частные люди им стали рабы,
Искали щедрот их, страшились их гнева;
В их честь учреждали священные дни
Безнравственных празднеств и шумных попоек;
Гордились, когда в чьих семействах они
Себе избирали красивых наложниц:
Желали иметь от их ложа детей.
Безмолвствовал разум пред силой державной
Владык сих всемирных. На смирных людей
От них исходили все блага земные
В награду; но длинный ряд страшных бичей,
Болезни и голод, и мор, и засуха,
Людей ждал строптивых.
Так, с первых же дней
Сам род человеческий выразил явно
Свою склонность к рабству!
Как сын же земли,
Микула чтил силу богов вековечных,
И жертвовал в дар им избытки свои;
Верховная власть их над миром служила
Ему образцом и эгидой святой
Для собственной власти его над семейством
И племенем-родом. Чтя промысл благой
Небесных владык, он поддерживал этим
Свое назначенье и власть над страной;
Но он ощущал и в себе самом также
Присутствие высших, божественных сил;
И в нем рделась искра небесного света,
Той огненной груды, в которой он жил,
Когда Род бессмертный, бог-Щур его древний,
Его бросил с неба, он сам был Агни,
Дух огненный, только закованный в тело.
Затем и молитвы его в эти дни
И самые жертвы богам вековечным
Совсем не имеют простой вид мольбы,
Но больше вид строгих святых заклинаний;
Он сам становился владыкой судьбы
И прямо вступил с божествами в условья.
Они должны были исполнить все то,
Чего он хотел, а взамен он давал им
Условную жертву. Все было ничто
Пред вещим его и таинственным словом:
Он знал его силу, и слово его
Имело способность творить заклинанья;
Он мог все заклясть им, - и больше всего
Страшилися боги Микулина слова.
Микула был дух самобытный для них,
И боги нередко должны были сами
Ему уступать в предрешеньях своих,
И с ним соглашаться. Не меньше страшила
Их также потребность развития в нем,
Врожденная жажда его даров света,
Даров высочайших в сем мире земном;
И боги старались, для собственной пользы,
Держать его в рабстве, во мраке былом,
Который и есть то ужасное рабство.
Боялись тогда не на небе одном
Его вещей силы. Однажды увидел
Микулу на пашне дитя-великан,
И к матери с смехом бежит великаншей
"Смотри, мать, какой там торчит мальчуган,
Его посажу на ладонь я и с сошкой!"
Но мать ему строго на то говорит:
"Дитя, берегись ты того мальчугана;
Ах, много он, много нам бед натворит;
Он некогда сгонит нас с белого света!
Бессмертные сами кипели враждой
И ненавистью самой земною друг к другу,
И часто мешали и мир тот былой
В свои бесконечно-кровавые распри.
На Инде господствовал строгий брамин;
Блестящий бог Вишну гнал грозного Сиву;
Лишь древний Иран, край широких равнин
Еще поклонялся водам и планетам,
И долго не ведал иных он богов,
Опричь бога-Неба, Зерван-Акерена;
Пока Зароастр, муж позднейших веков,
Не внес в страну персов Белбога-Ормузда,
Творца человека и горних миров,
И с ним Аримана или Чернобога.
Род древний Микулы сперва проживал
В их Вырии древнем - меж Индостаном
И светлым Ираном; когда же он стал
Потом размножаться, тогда поселился
В гористом Пенджабе, где в кущах простых
Тогда жили Саки. Под именем Вакха
И бога Гермеса, сих первых земных
Учителей жизни оседлой гражданской,
Микула не раз, может быть, обходил
Ближайшие страны, внося земледелье.
С ним сходен и Шива, чье имя включил
В свои он преданья; они были оба
Владыки огня, и как тот и другой -
Отцы земледелия и праздников сельских,
И оба исполнены этой порой
То мрачных порывов жестокости дикой,
То благости кроткой.
Не чужд ему был,
Быть может, и весь древний мир Индостана;
Не с той ли поры он еще сохранил
Преданье, о чудном рождении Кришны;
"Когда синее море всколыхалося,
Высокие горы всколебалися,
Заблистали огни разноцветны
Засверкали звезды яркие,
Застучали барабаны небесные,
На землю пролился цветочный дождь"
Не там ли он взял первообраз былой
И древних преданий своих богатырских,
Что он переделал позднейшей порой,
Подобно всем прочим народом арийским,
Когда стал жильцом он Полуночных стран,
В родные былины.?.. Но то несомненно,
Что больше всего повлиял Индостан
На древнюю веру его и обряды:
Нигде столько нет, как у первых славян,
Богов многоглавых и празднеств народных,
Столь близких к индийским.
Микула ль их взял
Себе в Индостане, иль их основанье
В том Вырии древнем,
Но сходство их явно.
Так праздник великий
У нас и на Инде был встреча весны,
Иль день пробуждения светлого Вишну!
И день поворота, с седой старины,
Не менее чтимый, когда повернется
Бог дня на другой бок. Тогда лее большой
Был праздник в честь Индры.
С пришествием лета,
Таинственный образ богини земной,
Божественной Ганги, торжественно мыли
В священных водах, - и затем пять-шесть дней
Его обвозили в златой колеснице,
Открытый очам всех усердных людей;
Что также гораздо позднее свершалось
И здесь, на Поморье, пред осенью, ей
Потом приносились особые жертвы;
У нас же, ее обмывавших людей
Тотчас же топили. Затем, в Индостане
Был праздник в честь Ямы, - поминки отцов
Усопших, что там приходилось в то время,
Когда пробуждалась земля из оков
Мертвящей все стужи, и юное солнце
Опять воскресало. С седой старины
Тогда подавались, на память усопших
Лепешки из риса, иль наши блины.
Весною, когда день равняется с ночью,
Сбирались старейшины их и князья
Еще на какой-то торжественный праздник.
Но праздник славнейший, что наша земля
И жители Инда свершают поныне,
Со всеми обрядами даже тех дней,
Был праздник веселый младого Ярилы,
Индейского Шивы, кормильца людей
И главного бога земных всех зачатий.
В дни летние Шива вдыхает собой
Страсть ярую в каждое семя земное;
Он ствол-источитель, бог силы живой,
Он щедрый рассадник всезиждущей жизни,
У нас он - Ярила; наш край приносил
Издревле коней ему белых на жертву,
И лучших из пленных. И долго хранил
Мир древний повсюду сей старый обычай.
Различие, впрочем, небесных богов
От смертных вначале не так было сильно,
Как сделалось позже. В теченьи веков,
Явились пустынные, светлые мужи,
Чей вдумчивый разум уже понимал,
Что боги могучи лишь силой бесплотной,
И если б до них кто достичь пожелал,
То может достигнуть. Для этого надо
Строптивое тело свое соблюсти
От всяких соблазнов и, силою воли,
Очистивши душу, себя возвести
На степень бесстрастья.
Мыслители эти
Не спорили против богов; но нашли,
Что всякий посредник меж них и богами
Излишен, - что небо, сей светоч земли,
Должно быть открыто для всякого духа
И мысли свободной. Творец и герой,
И первый учитель сей мысли отважной
Был первый Будда, бог иль смертный простой,
Но уже предвестник Будд этих позднейших,
Что подняли после ученье свое
На высшую степень религии новой.
Кто б ни дал ученью тому бытие, -
Один из потомков ли новых Микулы,
Иль сам он, Микула; но мысли его
Вошли в состоянье народов арийских.
Для гордых богов не могло ничего
Тогда быть опасней, как это ученье,
Равнявшее с ними земного Будду;
И тою порою, когда он, вперивши
В себя свои взоры, уткнувши браду
В свое чрево, годы сидел неподвижный,
Как мертвый, иль камню подобный, стоял
В святом созерцаньи, он был им ужасен.
Еще он ужаснее был их жрецам,
Священным браминам, которым грозило
Ученье его, как и самым богам,
Конечным паденьем. Ряд страшных гонений
И казней жестоких последний Будда
Навлек на себя по всему Индостану
Сим страшным расколом; и даже, когда
Уж он утвердился на целом Востоке,
На Инде чуждались его; лишь Цейлон
Признал и усвоил его дух свободный.
Главнейшие боги с начала времен
Провидели сами, что в дальнем грядущем
Их царству назначен был также предел;
Они проницали грядущую силу
Судеб человека, чей славный удел
Идти непрестанно к благому развитые.
Всеобщий творец и отец их, Сварог,
Вручивши новейшим богам управленье
Подлунного мира, замкнулся в чертог
Божественной славы, и там оставался
В немом созерцаньи событий земных;
Но все они знали, что некогда, - скоро,
В среде самых смертных, рабов их слепых,
Должно воплотиться бессмертное Слово;
Что в мире родится Бого-человек,
Божественный вождь и учитель народов,
Чья дивная мудрость создаст новый век
И новое общество, к благу вселенной.
Они даже знали, что явится он
Чрез пять веков позже того, как родится и
Буддою бог Вишну, - и с этих времен
Настанет божественный вечер небесных Величий.
Микула имел двоих братьев. Князь Щит
Считается братом старейшим Микулы;
Он был покровитель, как древность гласит,
А может, и первый царек древних скифов.
От слова "щит" древние греки потом
Его звали Скитом и Скифом; но наши
Славяне, на прежнем наречьи своем,
От этого ж слова себя называли
Скелетами, так как по ихнему "щит"
Звался прежде скутом, скутулом и скитом.
Другой брат Микулы, о ком говорит
Глубокая древность, звался князь-Стрелою;
Он был обладатель колчана и стрел,
А дом подвижной свой возил на колесах;
Вел жизнь кочевую, однако имел
Священный очаг и стада с табунами,
Что он отбивал у оседлых племен.
Еще в свою юность учил он Иракла
Владеть метким луком, и с древних времен
За то был в почете и славе у греков,
Как сын бога Солнца. Эллада ему
Воздвигнула храм, а потом учредила
Торжественный праздник, - ему одному
Из всех иноземцев доверив ночную
В ее градах стражу. Той самой порой,
Когда стал Микула владетелем сошки,
Еще раскаленной в пучине златой
Небесного Солнца, князь-Щит и Стрела-князь,
Плененные вещию столь дорогой,
Хотели ее взять у младшего брата;
Но только коснулись, она обожгла
Обоим им пальцы; и тем заявила,
Что рьяным их силам пора не пришла
Менять лук и щит свой на труд столь тяжелый,
Как труд земледельца. С того дня была
Оставлена сошка Микулы в покое;
А он стал старейшиной, князем, главой, -
И братья признали Микулину мудрость.
Тогда Князь-Стрела, как мрак ночи глухой;
С нагорными вместе спустясь облаками,
С звездами, что блещут по тверди ночной,
С степным буйным вихрем и бурей песчаной,
Сошел с Гиммалайских священных высот
В пустынные долы и степи Турана,
Где только отхлынул тогда разлив вод
И чудные злаки волшебного Юга,
Еще не поблекнув под солнцем степным,
Собой украшали цветущую землю;
Меж тем, как в соседстве с сим миром ночным,
В стране благодатной и мирной Ирана,
В том царствии солнца и ясного дня,
Благой Магабад и Джемшид велемудрый,
Извлекший впервые огонь из кремня
И первый воздвигнувший град на утесах,
Что даже поныне в местах тех слывет
Престолом Джемшида, спокойно вносили
Божественный свет просвещенья в народ
И в нем развивали начала гражданства.
Пока мы не знаем почти ничего
О самых древнейших потомках Микулы;
Но знаем, что были в семье у него
Три дочери. Старшей, по имени Грозной,
Он дал назначенье быть вещим послом;
Не грозным послом ли к небесному Роду,
Старинному Яме, куда с торжеством
Она провожала закланные жертвы?..
Как грозная Кали у индов, она
Звалась также Грозной, и также считалась,
Как та, справедливой; но наша страна,
Забыв древний образ, едва сохранила
Одно ее имя. Другая за ней
Микулина дочь, та была богатыршей,
Каких было много в начале тех дней.
Подобно индийской, воинственной Дурге,
Она проводила все время в войне
С ужасною ратью тогдашних титанов;
Когда ж водворился порядок в стране,
Она превратилась в блистательный образ
Нежнейшей супруги. Старейшей сестрой,
Посредницей сей меж землею и небом,
Мог быть учрежден еще тою порой
Сонм дев щитоносных, что с нею душили
Знатнейшие жертвы, сливая потом
Священную кровь их в котлы золотые,
Для вещих гаданий перед божеством.
Она лее учила, быть может, гадальщиц
И дев прорицанья, что с древних веков
Тогда торговали их вещей наукой,
И знали приметы, значение снов,
Снимали болезни. Повсюду встречали
Их с честью, как дивных посланниц богов,
Как вестниц судьбы и властительниц счастья,
Они принимали рожденных детей;
Они ж назначали им будущий жребий
Давали паузы, и силой своей
Могли исцелять и урочить заочно.
Тогда, вероятно, для них не чужим
И край был степной, и прибрежия Инда,
И весь мир окрестный. Вернувшись к своим,
Они приносить могли также рассказы
Про чудных брахманов и новых богов,
Наузы - амулеты.
Степных батырей и коней их чудесных;
Все это слагалось в теченьи веков
В чудесные были; народ их усвоил,
Но после немногое в них сохранил;
Затем и составились наши былины,
Из темных отрывков.
Так край позабыл
Совсем и о дочери младшей Микулы,
А мрак отдаленья потом схоронил
И самое имя ее и значенье;
Но если одна дочь считалась послом,
Другая гуляла Поленицей вольной,
То мог ли Микула оставить свой дом
И быт свой оседлый без вещей хозяйки?
А ставши хозяйкой, потом госпожой,
В дому, где был вверен очаг ей священный,
Как главное око, как образ родной
В домашних его и народных занятьях,
Она называться сначала должна
Чудесною Прией, потом вещей Ваной.
Подобно красавице Ганге, она,
Конечно, считалась в то время богиней.
Земля подарила ей вещий станок
И прялку; все чтили священное пламя
Ее очага и домашний порог.
Издревле она уж ткачиха и пряха;
Но круг ее сельских занятий растет;
Она охраняет народный обычай;
Она прорицает, она уж прочит
Грядущие миру - народу судьбины...
Сперва ее детски-восторженный ум
Еще весь исполнен живых впечатлений
Весны первобытной, где тысячи дум
Рождалися сами собою, при виде
Волшебных картин и небес, и земли.
Живой каждый образ в природе казался
Ей духом разумным, - по небу ли шли
Гигантские тучи, шумел ли над нею
Деревьями ветер, струился ль вдали
Вечерний туман, иль пало на небе
Блестящее солнце, - все это душа
Ее превращала в богов, исполинов,
Иль грозных чудовищ. Она, чуть дыша,
Следила, то с страхом, то с теплым сочувствьем,
За каждым чудесным движением их
В пространствах воздушных. Земля ей казалась
Огромным цветком, что из бездн всплыл морских,
Потом распустился под огненным небом.
В его влажной чаши лежат семяная
Земных всех растений. Планеты и звезды,
Чье в небе движенье постигла она,
В глазах ее были бессмертные боги.
Они обитают в чертогах златых
И ездят в воздушных, пустынных пространствах,
В златых колесницах. Колесами их
Они избраздили все горнее небо,
И там проложили златые пути...
Она ждала утром, в то самое время,
Как следует солнцу на небе взойти, -
Взойдет ли оно, как вчера и сегодня?
Придет ли он, бог лучезарный, опять,
Иль рать исполинов его не пропустит?..
О горе, когда возвратится он вспять, -
Тогда целый мир погрузится во мрак,
Так каждую ночь и день каждый она
Следила за ходом небесных явлений;
И каждый год, милая людям, весна,
Союз сей земли и блестящего неба
Отца всех живущих и матери всех,
Была самый высший и лучший ей праздник.
'То были дни страстных любовных утех,
Дни, полные неги и сил исполинских;
Тогда вся природа и весь юный мир
Как будто купались в огне сладострастья,
И пьяные боги несли на тот пир
В обеих руках, и гостям рассыпали
Дары их благие. Среди всей земли
И в огненном небе, особенно в небе,
И вкруг самой Прии, вблизи и вдали,
Шла оргия, страстный вакхический праздник,
Неистовый праздник веселья, любви, а
В ее глазах боги, томимые страстью,
Покинув златые чертоги свои,
Неслись за бежавшей воздушной толпою
Роскошных нимф, тут же сжигая в огне
Горячих объятий. Она любовалась,
Как с грозным Перуном играли они,
Бросая друг в друга по небу шарами
Златых померанцев, и как бог Перун
Проигрывал часто все игры Огняне;
Или когда несся по небу табун
Коней и оленей воздушных, и с свистом,
И с грохотом мчался со свитой за ним.
Бог дикой охоты, грозой оглашая Я.
Окрестность; или по ступеням златым
Сходила, в одежде своей семицветной;
По небу Ирида, и дивной красой
Как бы озаряла златые жилища
Богов вековечных и мир весь земной.
То мнилась ей радуга луком Перуна,
То дивной богиней, несущей земле
С высокого неба, весть сладкую мира
И знамя союза.
В таинственной мгле
Тропических рощей, в пространствах воздушных,
В гремящих потоках струившихся вод,
Гремели ей хоры неведомых звуков
Незримых богов; и сияющий свод
Вечернего неба казался ей ризой
Верховного бога.
Но больше всего
Пленял ее юный, блестящий красавец,
Златой Даждьбог-Солнце, и сверстник его,
А может, он сам лее, в другом только виде,
Бог Индра-Перун. При восходе своем
Горящее Солнце, сей бог дневной свита,
Сперва представлялся ей рьяным конем.
Когда вылетал он из волн океана,
Рассыпав дождь искр из горячих ноздрей, -
Все в миг оживало; а он себе мчится,
Весь мир обдавая сияньем лучей
И жгучим дыханьем. Когда ж он скрывался
В таинственном мраке, - являлся другой,
Бог лысый и блудный, божественный пастырь
Небесного стада; но чуть полог свой
Раздернет поутру румяная Лада,
Царь дня блестит снова, потом ее взор
Приметил над этим конем лучезарным
Красивый лик всадника, и - с этих пор
Бог дня, приняв образ живой человека,
Стал по небу ездить на борзых конях
В златой колеснице. Она уже знала
И то, что когда исчезал он в волнах
Пустынного моря, его там встречала
Красавица-Зорька, и с нею-то он
Всю ночь коротал вплоть до ясного утра,
В дворцах ее светлых.
Божественный сон
Младенчески юной души человека,
Пора упоений, златая весна,
Блестящее утро природы и жизни!..
Порой мнилось Вани, что слышит она
С небес неземные, волшебные звуки;
Кто ж был этот горний, незримый певец?
Не он ли, бог дня и бог песен? Порою
Стада белорунных, воздушных овец
Рыжих коров проносились, играя
В лучах колесницы его золотой,
Облитые светом; тогда ей казалось,
Что этот бог также и пастырь дневной
Небесного стада. Порой появлялись
С окраин небесных, одна за другой,
В грохочущих тучах, толпы исполинов;
Воздушное стадо, завидевши их,
Тотчас разбегалось; Даждь-бог лучезарный
Пускал в исполинов дождь стрел золотых,
А сам закрывался щитом кругловидным;
Его щит, мгновенно померкнув, темнел
Под их ядовитым дыханьем; мрак ночи
Завешивал небо; лишь страшно гудел
Неистовый рев и победные клики
Ужасных Болотов... Но вдруг яркий блеск
Как будто разрезывал с края до края
Померкшее небо, и вслед, страшный треск
И гром потрясали взволнованный воздух,
Колебля святое жилище богов
И мире преисподний; то грозный Громовник
Гнал палицей тяжкой бегущих врагов
И прыскал в догонку златыми стрелами.
Разбитые всюду, гонимые им,
Они исчезали, - воздушное море
Стихало, и снова красавцем младым
Даждь-бог благодатный парил по златому,
Блестящему небу.
Кто в сонме богов,
Какой бог великий ему был подобен?
Мир полон его драгоценных даров;
С его появлением все оживает,
Он бог дня и света, он бич духов тьмы,
Его дивной славой блестят свод небесный
И царство Водана, он ужас зимы,
Он даже сияет в загробных чертогах
Бессмертного Рода. Кто ж он, наконец,
Бог этот красавец, бог этот всесильный,
Бог этот всесущий, блестящий венец
Всего мирозданья? Он, стало быть, высший
И есть бог вселенной. Он бог всех богов,
Он бог прорицаний, суда и совета,
Он бог святых празднеств и шумных пиров,
Он в мудром совете и в гласе народном,
И голос народный есть голос его;
Он верный вождь в брани и пастырь в дни мира,
Он свет благодатный, источник всего,
Он праотец, пращур Микулина рода,
И вещая Прития приятна богам
Была вековечным. С живым любопытством
Небесные боги, подобно отцам,
Следящим за первым развитьем детей их,
Следили за этим весенним цветком,
Не жившей душою, что лишь начинала
Едва распускаться в том мире младом.
Им нравился детски-простой ее разум;
Они любовались ее красотой,
Земным цветком этим, смотревшимся в небо,
Красой этой дикой и страстно живой,
Как зеркало, мир отразившей небесный.
Так радуга - Ида, дочь эта земли
И горних небес, - когда после потопа,
Лишь воды в свои логовища сошли,
Она развернулась дугой семицветной
Гном. Ново Западная;
Впервые среди изумленных небес
И весь сонм богов до того поражен был
Ее красотою, что Митра-Зевес
Тотчас же своею признал ее дщерью;
Но скромно отвергнув честь эту, она
Себя объявила торжественно дщерью
Земной человека.
Иль так старина
Еще повествует: когда Даждь-бог светлый
Однажды с небесной узрел высоты
Дочь моря, младую красавицу Ладу,
Он весь запылал от ее красоты;
То ярко он вспыхнет, то он побледнеет,
От страстной истомы; а что же она,
Золотая коса,
Непокрыта краса?
Она разъезжает по синему морю
В ладье золотой, разъезжает она
И плещет, резвяся, серебряной струйкой...
Послал к ней Сварожич слугу - Ветерок;
Слуга принес Ладе от Солнца подарки:
Принес он ей марьин цветной башмачок,
Принес он ей ларчик златых украшений,
Пригнал он табун ей морских кобылиц;
Тогда согласилась она на свиданье...
Но юный Даждь-бог любил многих цариц,
Царевен; а сам ни одной не был верен.
Одну он находит в златом терему,
Другую в палатах пустых в заточеньи;
Двери у палат железные,
А крюки-пробои по булату злачены;
Ясный сокол мимо терема не пролетит,
На добром коне мимо молодец не проедет.
Но что значат эти преграды ему?
Он видит красавиц, и их берет в женыд
День целый он ездит по своду небес,
По царствам воздушным, земным и подземным;
Пред ним непрестанно снует мир чудес,
Невиданных дивов, неслыханных чудищ,
Морских исполинов, подземных царей.
Ему царь небесный - отец - поручает
Стеречь сады, нивы воздушных полей,
От хищного Норки иль жадной Жар-птицы,
Горох караулить небесных громов,
Пасти коней-тучи, или посылает
За тридевять царств его, в чащу лесов,
Где лютый дракон стережет неусыпно,
Колодцы небесные, чтобы достать
Оттуда живую и мертвую воду,
Коней златогривых, или там нарвать
Златых померанцев, моложавых яблок".
Он дивною силой спасает своей
Чудесных красавиц из вечного мрака
Подземного мира, сражает царей
И Змеев-Горыничей; он разбивает
Несметные рати, садится царем
В неведомом царстве, иль реки проводит,
Сажает деревья, чудесным ключом
Замки отпирает от дивных сокровищ.
Царь Огненный лютый, бессмертный Кощей,
Ад-Адович темный, змей грозный Тугарин,
Морской царь, и даже, по злобе своей,
Родимые братья, желают коварно
Лишить его жизни; не раз он от них
Убит и изрезан на мелкие части;
Но вот прилетают на крыльях златых
Воздушные нимфы, или набегает
Волк-Ветер залетный, и прыщут его
Живою и мертвой весенней водою,
И он оживает.
Нет края того,
Где б чудных не знали его похождений.
Везде он каратель неправды и зла,
Гроза дикой силы, защитник несчастных
Или угнетенных; за то нет числа
Спасенных им пленниц, красавиц-царевен,
И силы побитой. Девиц он берет
В супруги себе, и потом забывает;
А славный его и божественный род
Растет в его детях по целой вселенной.
У нас он, царевич, - всегда идеал
Земной красоты и божественной силы.
Родившись из сказочных мифов, он стал
Потом представителем жизни народной;
Народ его знает с неведомых дней:
Он сам развивается вместе с народом,
Он вещий отец наших богатырей,
В нем долго история смешана с сказкой;
Он светлый бог-Солнце, а Прия - земля;
Он также Громовник, а после Егорий,
Он земство, а Прия - мирская семья;
С тем вместе, он дивный, божественный витязь,
Отец всех ее богатырских сынов,
Чудесный поборник родного народа;
Край полон его драгоценных даров,
И чтит его даже в преданьях позднейших.
Царевны всех сказок народных у нас
И матери наших богатырей русских
Между собой схожи. Народный рассказ
Их всех награждает большой красотою,
Они всегда юны, и мужем у них
Один все и тот же, Иван наш царевич.
Они обещаются в думах своих
Родить ему чудных сынов по замужестве;
Ему родила б я сынов,
Что ни ясных соколов,
По колени ноги в золоте,
По локти руки в серебре,
Во лбу солнце, на затылке месяц,
По бокам часты звездочки".
Но этих сынов подменяют; отец
За то изгоняет царицу из царства;
Она долго ищет их, но наконец
Судьба примиряет всех, и все довольны.
Так стал он, царь-Солнце, являться потом
И нашей девице-красавице Прие,
В том образе, ей уж доступном, земном.
Являлся он Прие царевичем юным,
Являлся он ей и простым мужичком,
Работником, пас лошадей, стерег поле;
Являлся он ей и простым чурбаком;
Но этот Чурбак означал бога-Чура.
Он также и Прие сажает сады,
Сады молодящих, божественных яблок,
Привозить живой ей и мертвой воды,
И разных диковин, еще неизвестных;
Его вещей силой училась она
Вещбе и гаданьям, лечить раны, делать
Оружье безвредным, что в те времена
Считалось глубокою самой наукой;
Она в ясный вечер читала в звездах,
И пела уж песнь о богах вековечных;
Что прежде видала она в небесах,
Ей стало своим, и входило в народность.
Меж тем у Микулы, Бог весть чьей рукой.
Все спорится в доме его благодатном,
Особенно в поле. То летней порой
До времени полон его сад плодами;
То явится утром, как бы из земли,
Табун лошадей иль иное богатство;
То даст ему кто-то волшебный ларец,
Микула откроет, - в нем целое стадо
Быков и коров, или царский дворец,
Порой населенный совсем, целый город.
Никто знать не знал и постигнуть не мог,
Откуда такое валит к нему счастье, -
Даждь-бог лучезарный иль сам бог Сварог,
Ему посылают такие богатства?
Лишь разве подчас Чурбак молвить с печи,
Скребя сам затылок: "Уж это не я ли?"
Как все закричат: "Нуты, дурень, молчи!"
И в запуск над дурнем изба вся хохочет.
Одна только Прия видала, как он,
Ее молодой и прекрасный царевич,
Когда погружались все в сладостный сон,
От ней уносился, то соколом ясным,
То чудным красавцем на борзом коне
Потом исчезал, и опять возвращал
А слухи гремели по целой стране
О новых, чудесных его приключеньях.
Порою они забавлялись игрой, -
Играли в горелки и тешились в прятки,
Бросали шары, как Перун, им родной,
Или задавали друг другу загадки:
"Когда родил бык корову?" -
"Тогда, как он создал, бык, землю".
"У батюшки жеребец
Всему миру не сдержать;
У матушки воробья,
Всему миру не поднять;
У сестрицы ширинка -
Всему миру не скатать";
Что значило: ветер, земля и дорога.
Какой бог был щукой, морской черепахой,
Рожден во дворце, а воспитан в избе;
Не раз воплощался для счастия смертных,
А сам постоянно все с ними в борьбе?
Тогда ей царевич младой говорил:
Великий бог Вишну, он был черепахой,
А после был щукой; не раз он сходил
С небес, воплотясь в человеческий образ,
Ко благу вселенной; один только он
В борьбе непрестанной с растущей неправдой,
И будет в борьбе до последних времен,
Когда воцарятся везде свет и правда.
Но лучше загадок ей, лучше всего
Ей были его дорогие подарки;
И чем она чаще видала его,
Тем больше росла в ней врожденная жадность.
В соседстве с арийцами, миром богов,
На Север тянулись обширные степи, -
Пустынный Туран, край угрюмый духов
И дивов жестоких, страна Чернобога.
В том край, то зноя, то хладной зимы,
Жил род исполинский чудовищных йотнов
И турсов, вносивших из царства их тьмы,
В полуденный Вырий, то ливень холодный,
То зной и засуху. Там с первых времен
Бродили по злачным пригорьям Алтая
Те полчища финно-алтайских племен,
Что исстари были бичом и грозою Народов оседлых.
Там был мир чудес
И мглы первобытной; туда перед утром
Спускалися звезды с светавших небес
И там изчезали в безбрежном тумане;
Птицы клевучие, Звери рыскучие
Змеи ползучие,
Сонм хищных грифонов и чудищ стерег
Там груды сокровищ и россыпи злата;
Там Баба Яга, князь Стрела, Чернобога,
Бессмертный Кощей, змей ужасный Горыныч,
Зеленый степной див, царь огненный Щит
С таким же копьем, а под ним осьминогий
Конь, с огненной гривой, и жжет и палит,
Носились в горах и равнинах пустынных.
Там жил глава дивов ужасных, и враг
Всех витязей света, Эсхем семиглавый;
Оттуда степной бич, голодный Сохак,
Как зверь, ворвался раз в Иранскую землю,
И десять столетий блестящий Иран
Под властью его был глухою пустыней,
Покуда могучий Рустем-великан,
Сей витязь народный, свой край не очистил
От орд этих буйных. Я Мир этот степной,
Обширный, чудесный, воинственно-дикий
И дико-отважный, был долго грозой
Старинного рода и края Микулы.
Почти непрестанно, из ближних степей,
Он делал набеги на их поселенья,
Накладывал дани, в полон брал людей
И в глубь уводил их безвестной пустыни.
Воинственный дух этих ратей степных
И легкость добычи туда привлекали
Сынов и Микулы, - и род-племя их
Потом превращали в таких же чудовищ".
Толпа уходила в тот мир за толпой
Из светлого Вырия; там забывали
Они и богов, и обычай родной,

И делались краю родному чужими.
Не раз попадала в жестокий полон
И вещая Прия, и царственный Вырий
Бывал под владычеством этих племен,
Ходивших до Инда. Не раз, может статься,
Она приживала от них и детей,
Пока выручал ее тот же царевич;
Все это в обычае было тех дней,
И лишь означало ее плодовитость.
Родит и царевичу Прия сынов,
Таких же красавцев, как он сам, бог света.
И шлет она в разные страны послов,
Искать рожениц, этих древних волшебниц,
Что смертным дарили - их долю с судьбой.
И точно, то были чудесные дети!..
Но злой Рок готовил им жребий иной.
Лишь только, родив их, она засыпала,
И мрак расстилался вдоль спящих полей,
Из степи являлась Нечистая сила,
Во тьме подменяла детей на зверей,
А их, молодцов, уносила с собою.
Родила последнего сына она,
Еще светозарней, прекрасные первых,
И так была рада и счастья полна,
Как будто родился ей первый младенец.
То был наш Зигфрид или русский Персей,
Наш богатырь Карна, - как витязи эти,
Рожденный на славу и радость людей,
От красного Солнца и матери смертной.
По колени ноги у него в золоте,
По локоть руки в серебре,
На лбу у него ясный месяц,
По косицам часты звездочки,
На затылке красно солнышко.
Ну, словом, он весь был подобье отца,
Каким сам царевич родился на небе.
Но ужас и горе опять без конца!
На первую ж ночь, только Прия уснула,
Нечистая сила взяла и его;
Проснулася Прия, глядит - в колыбели
Спит серая выдра.
Винить в том - кого?
Никто не входил к ней, никто при ней не был.
Но вот поутру перед нею предстал
Сам юный царевич и строго сказал ей:
"Я вижу, что рано тебя я узнал:
Не мать, не жена ты, а злая колдунья,
С тобой живет всякий степной удалец;
Ты даже не в силах сберечь детей кровных.
Отныне всем нашим свиданьям конец,
Отныне ты больше меня не увидишь,
Покуда из этих, рыскучих зверей,
Что ты величаешь моими сынами,
Не сделаешь мирных, оседлых людей,
Пока не сберешь их в единое царство,
Где брат не восстанет на брата,
И ворон не будет иметь себе пищи.
Здесь нечего больше тебе пожинать..
Водан растворил недоступный свой Запад, -
Ищи там сынов твоих. Мир твой зовет
Меня богом Свалом; под именем этим
В последствии найдешь ты и славный твой род:
Он сам назовет себя родом славянским.
А ныне рожденный, юнейший твой сын,
Как я, светло-русый, как я, светозарный, -
Ищи по речным его руслам равнин;
Он там назовется богатырем-Росом...
Кому даст Водан богатырский свой меч,
Тот будет - меж ними сильнейшим из сильных,
Над семидесятые землями богатырь;
Но я еще должен тебя остеречь, -
Лишь только заснешь ты, тогда ты погибла.
Знай, мой престол всюду, где только живет
Добро и с ним правда. Я тотчас являюсь
На помощь ко всем, кто меня призовет.
В богах Святовид я, божественный Индра,
В планетах я Солнце, в оружьях Стрела,
В стихиях Огонь, а в героях Картика,
В водах - Океан я. Я первый враг зла,
Я свет, я душа, я хранитель, я сила
Вселенной, я Вишну... Один из богов
Лишь я воплощаюсь ко благу живущих,
И снова приду пред скончаньем веков,
Сразить царство мрака и в мир внести правду".
Умолк - и пред Прией стоял исполин.
Шагнул он чрез землю, шагнул через море,
Потом через бездны воздушных пучин,
И был уж на небе. Вошел он в свой терем,
На небе-то солнце, и в тереме солнце,
На небе-то месяц, и в тереме месяц,
На небе-то звезды, и в тереме звезды,
На небе-то зори, и в тереме зори,
Все в тереме по небесному.
Вошел он в свой терем, и с скорбью сказал:
"Когда ни сходил я в моих воплощеньях
На темную землю, всегда замечал,
Что зло на ней страшно растет и плодится...
То правда, при склонностях гнусных своих,
Бессмертные сами ее развращают;
Лишь я, чуть завижу, среди стран земных,
Растущее зло, поспешаю на помощь;
И ныне оставлю ль сынов я родных,
Оставлю ль я их без моих попечений?
Нет, я теперь высший из высших богов,
Я бог земледелия, я бог победы,
Бог правды и света, бог новых веков.
Я дал Чура, я дал ее роду
Мой образ и имя... Никто из сынов
Моих светозарных не будет покинут
Отцом их небесным... Я буду средь них
Во образе самом древнейшем Микулы, -
Ивана-царевича, - и всех других
Моих превращений..." И тут же велит
Слуге он Маруте, сыскав сынов
Привести их на Запад, где он уже зрит
Мир новый, всплывающий тихо из моря.
Летит легкий Ветер с высоких небес
И видит, - сидит на воздушных деревьях
Певучий дух бури, а облачный лес
Нигде не шелохнет. Влетел в него Ветер
И громко спросил: не видал ли кто тут,
Где в степи гуляют сыны вещей Прии,
Иль где, по каким они странам живут?
Но только он вымолвил это, проснулся
Дремавший дух Бури.
"Свистнул он, Соловей, по-соловьему,
Вскричал он, злодей, по-звериному,
Взрявкал он по-туриному:
"Темны лесушки к земле преклоняются,
Мутны-реки в берегах подымаются,
Что есть людишек все мертвы лежат".
Так Ветер залетный
Ни с чем и отхлынул. Стал спрашивать он
Потом лысый Месяц и частые Звезды,
И серых волков, и сорок, и ворон;
Открыл он близ Каспия край Заморавян,
Нашел он Моравов и племя Древян,
Что род свой древнейший вели от деревьев;
Нашел и еще кой-кого из славян;
Но где богатырь-Рос, про то не разведал.
Помчался он, Ветер, к цветущим брегам
Яксарта, который звался тогда Росом.
"Гей вы! Не слыхали ль по этим местам
Про славного Роса?" - он там вопрошает. -
Живет богатырь здесь, но кто он такой,
Про то мы не знаем", - ему отвечают.
Летит Ветер дальше, и зрит пред собой
Широкое поле; все поле покрыто
Побитою ратью. "Гей, кто здесь живой?
Откликнись мне! Ветер шумит.
Какой витязь Побил эти силы?".
И слышит в ответ:
"Побил эту силушку богатырь русский;
Но где он - не знаю, а здесь его нет".
Летит Ветер дальше, в край светлый Ориссу.
"Скажите, не знает ли кто здесь у вас.
Про витязя Роса?" - он там вопрошает.
"Ох, витязей много воюет у нас,
А больше еще разошлось их отсюда,
В различное время, по дальним странам,
И тот, кого ищешь, быть может, живал здесь;
Теперь его нет".
И по всем-то местам,
Везде Ветер слышит такие ж ответы.
Меж тем населенная местность росла
Под сошкой Микулы, а темная мгла
На Западе быстро светлела.
Шли орды бродячих и диких племен
Занять острова, что всплывали из моря.
Едва всплывший Север уж был населен
Степными ордами сошедших с гор финнов;
Но с Запада кельты отбросили их
Назад, в глубину отдаленной Полночи,
Или оставляя в владеньях своих,
Что взяли у них же, держали их в рабстве;
На Юге, на влажных еще островах,
Селились Иованы, прапраотцы греков;
Столь славных впоследствии.
Во многих местах
Сходившего моря, вдоль мелких прибрежий,
Вздымались уж рифы, наносы, слои
Предмет самый первый Полночной торговли.
Алтайские орды, заняв под собой
Сперва пустой Север, тянулись на Полдень,
Куда их манил мир, неведомый им,
Суливший им много обширных там пастбищ.
Но в встречу ордам их, еще кочевым,
Предстал, между Доном и Каспием древним,
С того же Востока, ряд новых племен,
Таких же бродячих, но более сильных,
Племен вещей Прии, и с разных сторон
Замкнул им дорогу.
Лишь только Варуна
Рассеял на Западе сумрак былой,
И землю очистил от вод первобытных,
Как боги решили, в край этот глухой
Отправить Микулу, чтоб он вывел чудищ,
Устроил, возделал тот край, заселил,
И сделал достойным его к восприятью;
Их власти небесной.
Из первых вступил,
Иль лучше - примчался туда степной бурей,
Теснимый Ираном, Стрела-князь, с ордой
Каспийских древян и племен заморавских,
Аланов и кимвров. Простившись с сестрой,
Туда ж понеслась молодою орлицей
И средняя дочерь Микулы, где ей
Просторнее было расправить на воле
Подросшие крылья, и много зверей
И чудищ бродячих могли быть добычей...
Гуляла она
В то время одна
Иль разве с такой же Поленицей вольной.
И было же ей
Тогда батырей
Не мало побито, степных и нагорных;
И уж не один,
Лихой исполин
В кармане сидел у нее богатырском;
Ее ж самое
Не брало копье,
Ни стрелы пернаты, ни ножик булатный;
Удары копьем
И острым мечом
Ей были кусаньем докучливой мухи.
Сам грозный Кощей
Царь дальних степей,
Изведал ее богатырскую силу;
Где едет она, -
Далеко видна;
Проехала - след от копыт по колени.
Но искони дней,
Всего ей милей,
Всего драгоценнее стыд был девичий;
Уж если она
Отдаться должна,
То с бою отдаться девицею чистой.
Так с первых же дней
Все чудно у ней -
И нрав ее честный, и страшная сила.
Знай, чьей-де семьи,
Из коей земли.
Она восприняла свой дух богатырский.
Приходит к Микуле
И вещая Прия проситься туда.
Но он уж и сам в те места собирался,
Отправив вперед, как водилось тогда,
Своих соглядатаев - высмотреть местность.
Почто не идти? Там царил бог Водан,
Благой покровитель трудов земледелья;
Туда каждый вечер, в глубь западных стран,
С небес уходило родимое Солнце,
Чтобы отдохнуть от дневного пути,
В объятиях светлой красавицы Лады;
Туда издавна уж старались найти
Себе путь-дорогу старейшины разных
Племен их арийских; там, в царстве былом
Пустынного моря, уже зарождалась
Местами торговля златым янтарем;
Край девственный этот слыл Вырием новым.
Восток, царство Солнца, был весь заселен;
Весь Север кипел до Восточного моря
Ордами алтайскими; с давних времен
Арийцы уж заняли край Индостана;
Иран процветал под державой царей,
Теснивших и часто совсем разорявших
Владенья соседних арийских вождей.
Микуле один оставался далекий,
Таинственный Запад, - глухой край степей
И темных лесов; но по мутным рассказам
Кипевший богатством, обилием вод
И всяких плодов и растительных злаков.
Пришли соглядатаи. Собрал свой род
Микула наш; каждый - родной взял землицы,
Микула накинул на плечи суму,
Суму свою чудную с тягой земною, -
И двинулся в путь.
Но немало ему
В краю этом новом еще предстояло
Трудов и борений.
"Стоят там леса дремучие,
Леса с лесами свиваются,
Ветви по земле расстилаются,
Ни пройти (Микуле), ни проехати.
Протекают там реки быстрые
Реки быстрые, текучие;
Воздымаются горы толкучие;
Гора с горой столкнулася;
Пасется там стадо звериное,
Серые волки рыскучие;
А пасут стадо три пастыря,
Три пастыря да три девицы,
(Не Микулины ль родные сестрицы?)
На них тело яко еловая кора,
Влас на них, как ковыль-трава...
Сидят там птицы клевучии,
Птицы клевучии, нагайщины;
Живут там змеи огненные:
Из ротов пышет огонь-полымя.
Из ушей дым столбом валит.
Ни пройтить (Микуле), ни проехати...
Разъезжают там богатыри грозные.
Залегают пути дивы чудные,
Собирают дань змеи лютые,
Они собирают дань живыми людьми...
О матушка, сырая земля, расступися,
На все четыре стороны раздвинься,
На четыре страны, на четыре четверти;
Ты пожри кровь змеиную, проклятую!

0

2

Вольга Всеславьевич

Закатилось красное солнышко
За горушки высокие, за моря за широкие,
Рассаждалися звезды частые по светлу небу;
Порождался Вольга, сударь Всеславьевич,
На матушке на святой Руси.
Подрожала сыра-земля,
Стряслося славно царство Индийское,
А и сине море сколебалося
Для-ради рожденья богатырского
Молода Вольга Всеславьевича.
Рыба пошла в морскую глубину,
Птица полетела высоко в небеса,
Туры да олени за горы пошли,
Зайцы, лисицы по чащицам,
А волки, медведи по ельникам,
Соболи, куницы по островам.
А и будет Вольга в полтора часа,
Вольга говорит - как гром гремит:
«А и гой еси, сударыня-матушка,
Молода Марфа Всеславьевна!
А не пеленай во пелену черевчатую,
А не пояси в поясья шелковые;
Пеленай меня, матушка,
Во крепки латы булатные,
А на буйну голову клади злат шелом,
Во праву руку - палицу,
А тяжку палицу свинцовую,
А весом та палица девяносто пуд!»
А и будет Вольга семи годов
И пошел Вольга, сударь Всеславьевич,
Обучаться всяких хитростей-мудростей:
Птицей летать да под облака,
Рыбою ходить да во глубоки стана,
Зверями ходить да во темны леса.
А и будет Вольга во двенадцать лет,
Собирал дружину себе добрую,
Добрую дружину, хоробрую,
Тридцать молодцев без единого,
Сам еще Вольга во тридцатыих.
«Дружина,- скажет,- моя добрая, хоробрая!
Слушайте большого братца, атамана-то:
Вейте веревочки шелковые,
Становите веревочки по темну лесу,
Становите веревочки по сырой земле,
По ближности славного синя-моря,
И ловите вы куниц и лисиц,
Диких зверей и черных соболей,
И ловите по три дня и по три ночи».
Слушали большого братца атамана-то,
Делали дело повеленное,
Вили веревочки шелковые,
Становили веревочки по темну лесу,
По темну лесу, по сырой земле,
Ловили по три дня и по три ночи, -
Не могли добыть ни одного зверька.
Обернулся Вольга, сударь Всеславьевич, левом-зверем:
Поскочил по сырой земле, по темну лесу,
Заворачивал куниц,лисиц
И диких зверей, черных соболей,
Больших, поскакучих заюшек,
Малых горностаюшек,
Ко тому ли, ко славному синю-морю,
Во те ли во тоневья шелковые.
И будет во граде во Киеве
Со своею дружиною со доброю,
И скажет Вольга, сударь Всеславьевич:
«Дружинушка ты моя добрая, хоробрая!
Слушайте большого братца, атамана-то,
Ставьте-тко пасточки дубовые,
Силышки вы ладьте-тко шелковые,
Становите силышки на темный лес,
На темный лес, на самый верх,
Ловите гусей-лебедей, ясных соколеи
И малую птицу-пташицу».
И слушали большого братца, атамана-то,
Делали дело повеленное:
Вили силышки шелковые,
Становили силышки на темный лес,
На темный лес, на самый верх;
Ловили по три дня и по три ночи,
He могли добыть ни одной птички.
Повернулся Вольга, сударь Всеславьевич,
Науй-птицей, Полетел по подоблачыо,
Заворачивал гусей-лебедей, ясных соколеи
И малую птицу пташицу.
И будут во городе во Киеве
Со своей дружинушкой хороброю;
Скажет Вольга, сударь Всеславьевич:
«Дружина моя добрая, хоробрая!
Слушайте большого братца, атамана-то,
Делайте вы дело повеленное:
Возьмите топоры древорубные,
Стройте суденышки дубовые,
Вяжите вы тоневья шелковые,
Выезжайте вы на сине-море,
Ловите рыбу семжинку и белужинку,
Щученку и платиченку
И дорогую рыбку осетринку,
И ловите по три дни и по три ночи».
И слушали большого братца, атамана-то,
Делали дело повеленное:
Брали топоры древорубные,
Строили суденышко дубовое,
Вязали тоневья шелковые,
Выезжали на сине-море;
Ловили по три дни и по три ночи,
Не могли добыть ни одной рыбки.
Повернулся Вольга, сударь
Всеславьевич, рыбой-щучиной
И побежал по синю-морю,
Заворачивал рыбу семжинку и белужинку,
Дорогую рыбу осетринку
Со тех станов со глубоких
Во тыи во тоневья шелковые.
И будут во граде во Киеве
Со своею дружиною, со доброю,
И скажет Вольга сударь Всеславьевич:
«Дружина моя добрая, хоробрая!
А и есть ли, братцы, у вас такой человек,
Кто бы обернулся гнедым туром,
А сбегал бы ко царству Индийскому,
Проведал бы про царство Индийское,
Про царя Салтыка Ставрульевича,
Про его буйну голову Батыеву.
Что он, царь, советует
Со своею царицею Азвяковною?
Думает ли ехать на святую Русь?»
Как бы лист со травою пристилается,
Отвечают ему удалы добры-молодцы:
«Нет у нас такого молодца, Опричь тебя.
Вольги Всеславьевича!»
А тут таковой Всеславьевич,
Он обернулся гнедым туром-золотые рога,
Побежал он ко царству Индийскому,
Он первый скок за целу версту скочил,
А другой скок не могли найти.
Повернулся Вольга, сударь Всеславьевич,
Малой птицей-пташицей,
Полетел он по подоблачыо,
И будет в царстве Индийском;
И сел на палаты белокаменны,
На те на палаты царские,
Ко тому царю Индийскому
И на то окошечко косящатое.
А не буйные ветры по насту тянут;
Царь со царицей разговор говорит:
«Ай же ты, царица Азвяковна,
Я знаю, про то ведаю:
На Руси-то трава растет не по-старому,
Цветы цветут не по-прежнему,
А видно Вольги-то живого нет!»
Говорит царица Азвяковна:
«А и гой еси ты, славный индийский царь!
На Руси трава все растет по-старому,
И цветы-то цветут по-прежнему.
А ночесь спалось, во снах виделось,
Будто с под восточные с под сторонушки
Налетела птица, малая пташица,
А с под западней с под сторонушки
Налетела птица - черный ворон;
Слетались они во чистом поле,
Слеталися, подиралися;
Малая-то птица-пташица
Черного ворона повыклевала,
По перышку она повыщипала
И на ветер все повыпускала!»
«Ай же ты, царица Азвяковна!
Поеду я воевать на святую Русь,
Завоюю на Руси девять городов,
Подарю своих девять сынов,
Привезу тебе шубоньку дорогую».
Говорит царица Азвяковна:
«Ане взять тебе девяти городов,
И не подарить тебе девяти сынов,
И не привезти тебе шубоньку дорогую!»
Эти речи царю не слюбилися:
Ударил он царицу по белу лицу,
И пролил у царицы кровь напрасную,
Напрасную кровь, безповинную.
Повернулся Вольга, сударь Всеславьевич,
Малым горностаюшком:
Бегал по подвалам, по погребам,
У тугих луков тетивки покусывал,
У каленых стрел железки повынимал,
У того ружья у огненного
Кременья и шомпол повыдергал,
А все он в землю закапывал.
Повернулся Вольга, сударь Всеславьевич,
Малою птицей-пташицей,
Взвился он высоко по поднебесью,
Полетел он далече во чисто поле,
Полетел к своей дружине хороброй.
Дружина спит, Вольга не спит,
Разбудил он удалых добрых молодцев:
«Гой еси, вы, дружина хоробрая!
Не время спать, пора вставать!
Пойдем мы ко царству Индийскому».
Дружина спит, Вольга не спит,
Он обернется серым волком,
Бегал, скакал по темным лесам и по раменью:
А бьет он звери сохатые,
А и волку, медведю спуску нет,
А и соболи, барсы - любимый кус!
Он зайцам, лисицам не брезгивал.
Вольга поил, кормил дружину хоробрую,
Обувал, одевал добрых молодцев,
Носили они шубы соболиные,
Переменные шубы-то барсовые.
Дружина спит, Вольга не спит,
Он обернется ясным соколом,
Полетел он далече на сине-море:
А бьет он гусей, белых лебедей,
А и серым малым уткам спуску нет.
А поил, кормил дружинушку хоробрую,
А все у него были яства переменные,
Переменные яства, сахарные.
И пришли они ко стене белокаменной:
Крепка стена белокаменна,
Ворота у города железные,
Крюки, засовы всемодные,
Стоят караулы денны-нощны,
Стоит подворотня дорог рыбий зуб,
Мудрены вырезы вырезаны -
А и только в вырезу мурашу пройти;
И все молодцы закручинились,
Закручинилися, запечалилися,
Говорят таковы слова:
«Потерять будет головки напрасные,
А и как нам будет стену пройти?»
Молодой Вольга он догадлив был:
Сам обернулся мурашиком
И всех добрых молодцов мурашками;
Прошли они стену белокаменну,
И стали молодцы уж на другой стороне
Во славном царстве Индийском,
Всех обернул добрыми молодцами:
Со своею стали сбруею со ратною,
И силу индийскую в полон брали.
Он злата, серебра выкатил,
А и коней, коров табуном делил,
А на всякого брата по сто тысячей.

0

3

Илья Муромец и сила богатырская

Нам не жалко пива пьяного,
Нам не жалко зелена вина,
Только жалко смиренной беседушки.
Во беседе сидят люди добрые,
Говорят они речи хорошие
Про старое, про бывалое,
Про того ли Илью Муромца,
Илью Муромца, сын Ивановича.
Во славном во городе во Муроме,
Во селе было Карачарове,
Сиднем сидел Илья Муромец,
Крестьянский сын,
Сиднем сидел цело тридцать лет.
Уходил государь его батюшка
Со родителем, со матушкой
На работушку на крестьянскую.
Как приходили две калики перехожие
Под тое окошечко косявчато.
Говорят калики таковы слова:
«Ты пойди, Илья, принеси испить!»
«Нища братья, я без рук, без ног!»
«Ты вставай, Илья, нас не обманывай!»
Илья стал вставать, ровно встрепаный,
Он пошел, принес чару в полтора ведра,
Нищей братии стал поднашивать,
Ему нищи отворачивают.
Нища братья у Ильи спрашивали:
«Много ли, Илья, чуешь в себе силушки?»
«От земли столб был бы до небушки,
Ко столбу было золото кольцо,
За кольцо бы взял, Святорусску поворотил!»
«Ты пойди, Илья, принеси другу чару!»
Илья стал им поднашивать:
Они Илье отворачивают.
Выпивал Илья без отдыха большу чару в полтора ведра.
Они у Ильи стали спрашивать:
«Много ли, Илья, чуешь в себе силушки?»
«Во мне силушки половинушка!»
Говорят калики перехожие:
«Будешь ты Илья, великий богатырь,
И смерть тебе на бою не писана.
Бейся, ратися со всяким богатырем
И со всею паленицею удалою,
А только не выходи дратися
Со Святогором богатырем:
Его и земля на себе через силу носит;
Не ходи драться с Самсоном богатырем:
У него на голове семь власов ангельских.
Не бейся и со родом Микуловым:
Его любит матушка сыра земля;
Не ходи еще на Вольгу Всеславьевича:
Он не силою возьмет,
Так хитростью, мудростью.
Доставай, Илья, коня себе богатырского;
Выходи в раздольице чисто поле,
Покупай жеребчика немудрого,
Станови его в сруб на три месяца.
Корми его пшеном белояровым.
А пройдет поры-времени три месяца,
Ты по три ночи жеребчика в саду поваживай,
И во три росы жеребчика выкатывай.
Подводи его к тыну ко высокому;
Как станет жеребчик через тын перескакивать
И в ту сторону и в другую сторону.
Поезжай на нем, куда хочешь!»
Тут-то калики потерялися.
Пошел Илья к родителю, ко батюшку,
На тую на работу на крестьянскую:
Очистить надо пал от дубья колодья.
Он Дубье колодье все повырубил,
Во глубоку реку повыгрузил.
Пошел Илья во раздольице чисто поле,
Видит: мужик ведет жеребчика немудрого,
Бурого жеребчика, косматенького.
Покупал Илья того жеребчика,
Становил жеребчика в сруб натри месяца,
Кормил его пшеном белояровым,
Поил свежей ключевой водой.
И прошло поры-времени три месяца,
Стал Илья жеребчика по три ночи в саду поваживать,
В три росы его выкатывать.
Стал да мой жеребеночек поигрывать,
Через Оку реку попрыгивать.
Подъезжал ко тыну ко высокому
И стал бурушко через тын перескакивать
И в ту сторону и в другую сторону.
Тут Илья Муромец
Седлал добра коня, зауздывал, у батюшки, у матушки
Прощеньица-благословеньица,
И поехал в раздольице чисто поле.

0

4

Илья Муромец и Соловей-разбойник

Не сырой дуб к земле клонится,
Не бумажные листочки расстилаются,
Расстилается сын перед батюшком,
Он и просит себе благословеньица:
«Ох ты, гой еси, родимый, милый батюшка!
Дай ты мне свое благословеньице,
Я поеду во славный, стольный Киев-град,
Помолиться чудотворцам киевским,
Заложиться за князя Владимира,
Послужить ему верой-правдою,
Постоять за веру христианскую».
Отвечает старый крестьянин,
Иван Тимофеевич:
«Я на добрые дела тебе благословенье дам,
А на худые дела благословенья нет.
Поедешь ты путем-дорогою,
Ни помысли злом на татарина,
Ни убей в чистом поле христианина».
Поклонился Илья Муромец отцу до земли.
Облатился Илья и обкольчужился:
Брал с собой палицу булатную,
Брал он копье долгомерное,
Еще тупи лук да калены стрелы,
И шел Илья во Божью церковь,
И отстоял раннюю заутреню воскресную,
И завечал заветы великие:
Ехать ко славному городу ко Киеву
И проехать дорогой прямоезжею,
Котора залегла ровно тридцать лет
Через те ли леса Брынские,
Через черны грязи Смоленские;
Не натягивать туга лука
Не кровавить копья долгомерного
И не кровавить палицы булатные.
И садился Илья на добра коня,
Поехал он во чисто поле,
Он и бьет его по крутым бедрам,
Ретивой его конь осержается,
Прочь от земли отделяется:
Он и скачет выше дерева стоячего,
Чуть пониже облака ходячего.
Он первый скок ступил за пять верст,
А другого ускоку не могли найти,
А в третий скочил под Чернигов-град.
Под Черниговым силушки черным-черно,
Черным-черно, как черна ворона;
Под Черниговым стоят три царевича,
С каждым силы сорок тысячей.
Ай во том во городе во Чернигове,
А во стене ворота призатворены,
А у ворот крепки сторожа да поставлены,
А во Божьей церкви стоят люди,
Богу молятся,
А они каются, причащаются,
А как со белым светушком прощаются.
Богатырское сердце разгорчиво и неуемчиво:
Пуще огня огничка разыграется,
Пуще палящего морозу разгорается.
И разрушил Илья заветы великие:
И приправил бурушка-косматушка в чисто поле,
А он рвал да сырой дуб, да кряковистый,
Ай воротил он дуб да из сырой земли
Со кореньями со каменьями,
А и стал он тут сырым дубом помахивать,
Учал по силушке погуливать:
А где повернется, делал улицы,
Поворотится - часты площади!
Добивается до трех царевичей.
«Ох вы, гой еси мои три царевича!-
Во полон ли мне вас взять,
Ай с вас буйны головы снять?
Как во полон мне вас взять:
У меня дороги заезжие и хлебы завозные,
А как головы снять - царски семена погубить.
Вы поедьте по своим местам,
Вы чините везде такову славу,
Что святая Русь не пуста стоит,
На святой Руси есть сильны могучи богатыри»
Увидали мужики его, черниговцы:
Отворяют ему ворота во Чернигов-град
И несут ему даровья великие:
«Ай же ты, удалый, добрый молодец!
Ты бери-ка у нас злато, серебро,
И бери-ка у нас скатый жемчуг,
И живи у нас, во городе Чернигове,
И слыви у нас воеводою.
Будем мы тебя поить-кормить:
Вином-то поить тебя допьяна,
Хлебом солью кормить тебя досыта,
А денег давать тебе долюби».
Возговорит старый казак Илья Муромец:
«Ай же вы, мужики, черниговцы!
Не надо мне-ка ни злата, ни серебра,
И не надо мне-ка скатного жемчуга,
И не живу во городе Чернигове,
И не слыву у вас воеводою.
А скажите мне дорогу, прямоезжую,
Прямоезжую дорогу в стольный Киев-град!»
Говорили ему мужички-черниговцы:
«Ай же ты, удалый, добрый молодец,
Славный богатырь Святорусский!
Прямоезжею дорожкой в Киев пятьсот верст.
Окольной дорожкой цела тысяча:
Прямоезжая дорожка заколодила,
Заколодила дорожка, замуравила;
Серый зверь тут не прорыскивает,
Черный ворон не пролетывает:
Как у той грязи, у Черной,
У той березы, у покляпой,
У славного креста, у Леванидова,
У славненькой у речки, у Смородинки,
Сидит Соловей-разбойник, Одихмантьев сын.
А сидит Соловей да на семи дубах,
Свищет-то он по-соловьему,
Шипит-то он по-змеиному,
Воскричит-то он, злодей, по-звериному,
А желты пески со кряжиков посыпаются,
А темны леса к сырой земле преклонятся,
А что есть людей, все мертвы лежат!»
Только видели добра-молодца, да седучи,
А не видели тут удалого поедучи.
Во чистом поле да курева стоит,
Курева стоит, да пыль столбом летит.
Пошел его добрый конь богатырский
С горы на гору перескакивать,
С холмы на холму перемахивать,
Мелки рученьки-озерки между ног спускать.
Подбегает он ко грязи той, ко Черной,
Ко славные березы, ко покляпые,
Ко тому кресту, ко Леванидову,
Ко славненькой речке, ко Смородинке.
И наехал он, Илья, Соловья-разбойника.
И заслышал Соловей-разбойник
Того ли топу кониного,
И тоя ли он поездки богатырские:
Засвистал-то Соловей по-соловьему,
А в другой зашипел, рабойник, по-змеиному,
А в третьи рявкает по-звериному,
Ажио мать сыра-земля продрогнула,
А со кряжиков песочики посыпалися,
А во реченьке вода вся помутилася,
Темны лесушки к земле преклонилися,
А что есть людей, все мертвы лежат,
Его добрый конь на коленки пал.
Говорит Илья Муромец, Иванович:
«Ах ты, волчья сыть, травяной мешок!
Не бывал ты в пещерах белокаменных,
Не бывал ты, конь, в темных лесах,
Не слыхал ты свисту соловьиного,
Не слыхал ты шипу змеиного,
А того ли ты крику звериного,
А звериного крику, туриного?»
Разрушает Илья заповедь великую:
Становил коня он богатырского,
Свой тугий лук разрывчатый отстегивал
От правого от стремечка булатного,
Накладывал-то стрелочку каленую
И натягивал тетивочку шелковую,
А сам ко стрелке приговаривал:
«А ты лети, моя стрела, да не в темный лес,
А ты лети, моя стрела, да не в чисто поле,
Не пади, стрелка, ни на землю, ни на воду,
А пади Соловью во правый глаз!»
И не пала стрелка ни на землю, ни на воду,
А пала Соловью во правый глаз.
Полетел Соловей с сыра дуба Комом ко сырой земле.
Подхватил Илья Муромец Соловья на белы руки,
Пристегнул его ко правому ко стремени,
Ко правому ко стремечку булатному.
Он поехал по раздольицу чисту полю,
Идет мимо: Соловьиное поместьице.
Кабы двор у Соловья был на семи верстах,
Как было около двора железный тын,
А на всякой тынинке по маковке
И по той по голове богатырские.
Увидят Соловьиные детушки,
Смотрят в окошечко косявчато,
Сами они воспроговорят таково слово:
«Ай же ты, свет, государыня матушка!
Едет наш батюшка раздольицем, чистым полем,
И сидит он на добром коне богатырскоем,
И везет он мужичищу-деревенщину,
Ко стремени булатному прикована!»
Увидит Соловьиная молода жена,
В окошечко по пояс бросалася,
Смотрит в окошечко косявчато,
Сама она воспроговорит таково слово:
«Идет мужичища-деревенщина
Раздольицем, чистым полем
И везет-то государя-батюшку,
Ко стремени булатному прикована!»
Похватали они тут шалыги подорожные.
Она им воспроговорит таково слово:
«Не взимайте вы шалыг подорожниих,
Вы пойдите в подвалы глубокие,
Берите мои золоты ключи,
Отмыкайте мои вы окованы ларцы,
А берите вы мою золоту казну,
Вы ведите-тка богатыря Святорусского
В мое во гнездышко Соловье,
Кормите его ествушкой сахарною,
Поите его питьицем медвяныим,
Дарите ему дары драгоценные!»
Тут ее девять сынов закорилися:
И не берут у нее золоты ключи, ?
Не походят в подвалы глубокие,
Не берут ее золотой казны;
А худым, ведь, свои думушки думают:
Хотят обернуться черными воронами
С носами железными,
Они хотят расклевать добра молодца,
Того ли Илью Муромца, Ивановича.
И бросалась молода жена Соловьевая,
А и молится, убивается:
«Гой еси ты, удалый добрый молодец!
Бери ты у нас золотой казны, сколько надобно;
Отпусти Соловья-разбойника,
Не вези Соловья во Киев-град!»
А его-то дети, Соловьевы,
Неучливо они поговаривают,
Они только Илью и видели,
Что стоял у двора Соловьиного.
И стегает Илья, он, добра коня,
Как бы конь под ним осержается.
Побежал Илья, как сокол летит,
Приезжает Илья, он, во Киев-град,
Приехал он к князю на широкий двор,
Становил он коня посередь двора,
Шел он в палату белокаменну
И молился он Спасу со Пречистою,
Поклонился князю со княгинею
На все на четыре стороны.
У великого князя Владимира,
У него, князя, поместный пир;
А и много на пиру было князей, бояр,
Много сильных, могучих богатырей;
И поднесли ему, Илье, чару зелена вина,
Зелена вина, в полтора ведра.
Принимает Илья единой рукой,
Выпивает чару единым духом.
Стал Владимир-князь выспрашивать:
«Ты откулешний, дородный добрый молодец!
Тебя как, молодца, именем назвать,
Взвеличать удалого по отчеству?
А по имени тебе можно место дать,
По изотчеству пожаловати!»
Говорит ему Илья таковы слова:
«Есть я из славного города, из Мурома,
Со славного села Карачарова,
Именем меня Ильей зовут,
Илья Муромец, сын Иванович белы руки
Стоял-то я заутреню во Муроме,
Поспевал-то я к обеденке в столько Киев-град.
Дело мое дороженькой замешкалось:
Ехал я дорожкой прямоезжею,
Прямоезжей, мимо славен Чернигов-град,
Мимо славную рученьку Смородинку!»
Говорят тут могучие богатыри:
«А ласково солнце, Владимир-князь!
Во очах детина завирается:
Под городом Черниговом стоит силушка неверная,
У речки у Смородинки Соловей-разбойник,
Одихмантьев сын. Залегла та дорога тридцать лет,
Оттого Соловья-разбойника!»
Говорит Илья таковы слова:
«Владимир-князь столько-киевский
Соловей-разбойник на твоем дворе,
И прикован он ко правому стремечку,
Ко стремечку, ко булатному!»
Тут Владимир-князь столько-киевский
Скорешенько вставал он на резвы ноги,
Кунью шубоньку накинул на одно плечо,
Шапочку соболью на одно ушко,
Скорешенько бежал он на широкий двор,
Подходит он к Соловью, к разбойнику.
Выходили туго князи, бояра,
Все русские могучие богатыри:
Самсон, богатырь Колыванович,
Сухан богатырь, сын Домантьевич,
Святогор богатырь и Полкан другой
И семь-то братов Збродовичи,
Еще мужики были Залешане,
А еще два брата Хапиловы,
Только было у князя их тридцать молодцов.
Говорил Владимир Илье Муромцу:
«Прикажи-ка засвистать по-соловьему,
Прикажи-ка воскричать по-звериному!»
Говорил ему Илья Муромец:
«Засвищи-ка, Соловей, только в полсвиста соловьего,
Закричи-ка только в полкрика звериного!»
Как засвистал Соловей по-соловьему,
Закричал злодей, он, по-звериному:
От этого посвиста соловьего,
От этого от покрика звериного,
Темные леса к земле поклонилися,
На теремах маковки покривилися,
Околенки хрустальные порассыпались,
А и князи и бояри испужалися,
На корачках по двору расползалися,
Попадали все сильные могучие богатыри,
И накурил он беды несносные...
А Владимир-князь едва жив стоит
Со душой княгиней Апраксией.
Говорит тут ласковый Владимир-князь:
«Ах ты, гой еси, Илья Муромец, сын Иванович!
Уйми ты Соловья-разбойника!
А и эта шутка нам не надобна!»
Садился Илья на добра коня:
Ехал Илья в раздельице, чисто-поле,
Срубил Соловью буйну голову,
Рубил ему голову приговаривал:
«Полно-тко тебе слезить отцов, матерей,
Полно-тко вдовить молодых жен,
Полно спускать сиротать малых детушек!»
Тут Соловью и славу поют!

0

5

Илья Муромец и Поганое Идолище

Во стольном во городе во Киеве
У ласкового князя у Владимира
А явилося чудо неслыханное:
Наехало Идолище поганое,
Со своей ли ратью силой великою.
В длину Идолище шести сажен,
В ширину Идолище трех сажен,
Глаза у него, как чаши пивные,
Меж ушами у него как сажень со локотью
Меж ноздрями изляжет калена стрела.
Обставил ту силу вокруг Киева,
А на все же на стороны, а на шесть верст.
Не случилося у князя, у Владимира,
Дома русских могучих богатырей;
Уехали богатыри в чисто поле,
Во чисто поле уехали полякивать;
А ни стара казака Ильи Муромца,
А ни молода Добрынюшки Никитича,
Ни Михаилы не было Потомка Ивановича,
Убоялся наш Владимир стольно-киевский,
Выходил да ныне наш Владимир князь
Со своими подарками золочеными,
Что ль татарину он кланялся,
Звал он тут в великое гостьбище,
На свое было великое пированьице,
Во свои было палаты белокаменны.
Идет то Идолище поганое
А ко ласковому князю ко Владимиру;
Он сидит, ест-пьет да прохлаждается,
Над Владимиром князем похваляется:
«Я Киев град ваш в полон возьму,
А Божьи церкви все на дым спущу,
А князей, бояр всех повырублю».
По той тут дорожке по латынские
Идет тут калина перехожая,
Перехожая калика бродимая,
Сильный могучий ли Иванище;
Идет то калика перехожая
В меженной день по красному солнышку,
А в зимний день по дорогу камню самоцветному,
Гуня на калике сорочинская,
Шляпа на главе земли греческой,
А лапотки были из семи шелков,
Промеж проплетены камнями самоцветными;
Несет в руках клюху девяносто пуд;
Идет де старик, подпирается,
Ино мать-то земля колебается!
Идет тут Иванище по чисту полю,
А навстречу едет Илья Муромец:
«Ай же ты, каличище Иванище!
Ты откуль идешь, откуль бредешь?
Откуль бредешь, откуль путь держишь?»
«Я иду-бреду от города Иерусалима,
Господу Богу помолился,
Во Иордан реченьке искупался,
В кипарисном деревце сушился,
А ко Господнему гробу приложился»
И говорит Илья таковы слова:
«Давно ли ты бывал на святой Руси,
На святой Руси, во славном Киеве?
Давно ли ты видел князя Владимира
Со стольною княгинею Апраксою?
Все ли есть во городе во Киеве по-старому,
По-старому ли есть, по-прежнему?»
Да проговорит калика перехожая:
«Ай же ты, старый казак Илья Муромец!
Недавно я был на святой Руси, третьягодня,
И видел я князя Владимира зерет
Со стольною княгинею Апраксою;
Над ними несчастьице случилося;
Не по-старому в Киеве, не по-прежнему:
Одолели поганые татаровья,
Наехал поганое Идолище.
Сидит татарин между князем и княгинею,
Не дает волюшки князю с княгинею подумати!
А по греху учинилося,
В Киеве богатырей не случилося».
Спроговорит Илья, да Илья Муромец:
«Ах ты, сильный, могучий Иванище!
Есть у тя силы с двух меня,
А смелости ухватки половинки нет!
Скидавай ты платье калическое,
Скидавай-ка ты гуню сорочинскую,
Разувай-ко лапотки шелковые,
Уступи-тко мне клюхи на времечко,
И надевай платье богатырское»...
И думал-подумал калика перехожая:
Не дать Илье платьица, так силой возьмет;
И скидывал подсумки рыта бархата,
И скидывал гуню сорочинскую,
И разувал лапотки шелковые,
И скидывал он шляпу греческую,
И одевал платье богатырское.
Обувал Илья лапотки шелковые,
Одевал гуню сорочинскую,
Надевал подсумочки рытого бархату.
Не дает ему каличище Иванище!
Не дает ему клюхи своей богатырской,
Говорит ему Илья таковы слова:
«Ай же ты, каличище Иванище!
Сделаем мы бой рукопашечный:
Мне на бою смерть ведь не написана,
Я тебя убью, мне клюха и достанется».
Рассердился каличище Иванище,
Здынул эту клюху выше головы,
Спустил он клюху во сыру землю,
Пошел каличище - заворыдал!
Илья Муромец едва достал клюху из сырой земли.
И пришел он во палату белокаменну,
Закричал Илья громким голосом:
«Солнышко Владимир столько-киевский!
«Принимай калику перехожую,
Корми-ка ты калину досыта,
Пои-ка ты калику допьяна».
Тут-то царские терема пошаталися,
Хрустальные оконицы посыпались
От того от крику от каличьего.
Тут татарин бросался по плеч в окно.
«Ай же вы, горланы русские!
Что вы здесь заведали?
Что вы стали по часту учащивать?
Ступай-ка, калика, прямо во высок терем».
Приходит калика во высок терем,
Крест-то кладет no-писанному,
Поклон-то ведет по-ученому,
Здравствует князя с княгинею,
А тому ли татарину не бьет челом!
Говорить Идолище поганое:
«Ай же ты, калика русская,
Русская калика, перехожая!
Скажи-ка, калика, не утаи себя,
Какой есть у вас на святой
Руси Старый казак Илья Муромец?
Велик ли он ростом собою есть?»
Говорит ему Илья таковы слова:
«Толь велик Илья, как и я,
Мы с ним были братьица крестовые».
Говорит ему Идолище поганое:
«Помногу ли Илья ваш хлеба ест,
А и много ли пьет зелена вина?»
Как говорит ему Илья, Илья Муромец:
«Уж он хлеба-то ест по три колачика,
А напиток пьет по три рюмочки».
Говорит ему Идолище поганое;
«Экой ваш богатырь Илья! А я то,
Идолище поганое,
Я по хлебу кладу за щеку,
А по другому кладу я за другую,
Лебедь белую на закусочку,
Ведро мирное на запивочку!»
Говорил ему Илья таковы слова:
«Как у моего было у батюшка
Большебрюхая коровище-обжорище,
Она много ела, пила, да и лопнула!»
Это слово Идолищу не слюбилося:
Схватил тут он ножище-кинжалище
И махнул он калику перехожую
Со всей со силушки великие.
И пристранился Илья Муромец в сторонушку малешенько,
От того от ножика отскакивал,
Колпаком ножик приотмахивал.
Пролетел ножик во дверь белодубову,
И выскочила дверь с ободвериной!
У Ильи Муромца разгорелось сердце богатырское,
Схватил с головушки шляпу земли греческой
И ляпнул он в Идолище поганое,
И рассек он Идолище на полы.
А как выскочит он да на широк двор.
Взял же он клюхой было помахивать,
А поганых татаровей охаживать,
А прибил он всех поганых татаровей,
Не оставил поганых на семена,
А очистил Илья Муромец да Киев град,
Он избавил солнышка Владимира
От того было полону великого.
Тут же Илье Муромцу и славу поют.

0

6

Бой Добрыни со змеем
и освобождение княжны Забавы

А не темные ли темени затемняли,
А не черные тут облаци попадали,
Летит по воздуху люта змея,
Летела же змея да через Киев-град.
Ходила тут Забава дочь Путятична,
Юна с мамками да с няньками
Во зеленом саду гулятиться.
Подпадала тут змея было проклятая
Ко той матушке да ко сырой земле,
Ухватила тут Забаву дочь Путятичну,
Во зеленом саду да гуляючи,
Во свои было во хоботы змеиные,
Унесла она в пещерушку змеиную.
Тут Солнышко-Владимир стольно-киевский
По три дня он билиц-волшебниц скликивал:
Кто бы мог съездить во чисто поле,
Кто бы мог достать Забаву дочь Путятичну?
Как проговорит Алешенька Левонтьевич:
«Ай ты, Солнышко-Владимир стольно-киевский,
Ты накинь-ка эту службу на Добрынюшку,
На молода Добрынюшку Никитьевича;
У него-то со змеей заповедь положена:
А не ездить боле во чисто поле,
На те горы Сорочинские,
Не топтать-то малых змеенышей,
А змее не летать да на святую Русь,
Не полонить ей да людей русских.
Он достанет нам Забаву дочь Путятичну,
Без бою, без драки-кровопролития».
Как пошел Добрыня, закручинился,
Он повесил буйну голову,
Утупил он ясны очи во сыру землю.
Как проговорила Добрынина матушка,
Пречестна вдова, Афимья Александровна:
«Ай же, ты, Добрынюшка Никитьевич,
Что же, ты, Добрыня, закручинился?
Али место тебе было не по чину,
Али чарой на пиру тебя пообнесли,
Дурак на пиру да насмеялся-де?»
Испроговорит Добрыня родной матушке:
«Место мне было ведь по чину,
Чарою меня да не пообнесли,
А дурак-то на пиру не насмеялся-де.
Как Солнышко-Владимир стольно-киевский,
Он накинул мне да службу ведь великую:
Что съездить мне далече во чисто поле,
Сходитьна тую гору Сорочинскую,
Сходить во нору глубокую,
Достать-де Князеву племянницу,
Мол оду Забаву дочь Путятичну».
Испроговорит Добрынюшкина матушка:
«Богу ты молись да спать ложись,
Буде утро мудренее буде вечера,
День у нас же буде там прибыточен.
Ты пойди-ка на конюшню на стоялую,
Ты бери коня с когпошенки стоялой,
Батюшков же конь стоит да дедушков,
А стоит бурка пятнадцать лет,
По колен в назем же ноги призарощены,
Дверь по поясу в назем зарощена».
Приходил тут Добрыня, сын Никитьевич,
А ко той ли ко конюшенке стоялой,
Повыдернул же дверь он вон из назему,
Конь же ноги из назему да вон выдергивал.
А берет же тут Добрынюшка Никитьевич,
Берет Добрынюшка добра коня
На ту же на узду да на тесьмяную,
Выводит из конюшенки стоялой,
Кормил коня пшеною белояровой,
Поил питьями медвяными.
Он вставал по утрушку ранешенько,
Умывался по утрушку белетенько,
Снаряжался хорошохонько;
Обседлал он дедушкова добра коня,
Садился скоро на добра коня,
Провожала его родная матушка,
На прощаньице ему плетку подала,
Подала тут плетку шемахинскую,
О семи шелков да было разных,
Сама говорила таково слово:
«Когда будешь далече во чистом поле,
На тех горах Сорочинских,
А притопчешь-то всех младых змеенышей,
Подточат у бурки они да щеточки,
Так возьми ты плеточку шелковую,
Бей бурушку промежду ушей;
Станет бурушка-каурушка подскакивать,
А змеенышей от ног он да отряхивать,
Притопчет всех да до единого».
Тут простилася да воротилася.
Видели тут Добрынюшку да сядучи,
А не видели тут удалого поедучи,
Не дорожкою поехал, не воротами,
Через ту стену поехал городовую,
Через ту было башню наугольную.
Он поехал по раздольицу чисту полю;
Да он в день ехал по красну по солнышку,
То он в ночь ехал по светлому по месяцу.
Он подъехал к горам да Сорочинским,
Да стал ездить по раздольицу чисту полю,
Стал он малых змеенышей потаптывать.
Он проездил целый день с утра до вечера,
Притоптал да много-множество змеенышей,
Подточили-то змеи коню под щеточки,
И услыхал молодой Добрынюшка -
Его добрый конь да богатырский,
А стал на ноги да конь припадывать;
То молоденький Добрынюшка Никитьевич
Берет плеточку шелкову во белы руки,
То он бил коня да богатырского,
Первый раз его ударил промежду ушей,
Его добрый конь да богатырский,
По чисту полю он стал помахивать,
По колена стал в земелюшку погрязывать,
Из земелюшки стал ножки он выхватывать,
По сонной копне земельки он вывертывать,
За три выстрела он камешки откидывать;
Он скакал да по чисту полю поманивал,
Он змеенышей от ног своих отряхивал,
Потоптал всех малых змеенышей,
Притоптал он всех да до единого.
Как из норы да из глубокой
Выходило змеище-Горынище,
Выходила змея да та проклятая,
Сама говорит да таково слово:
«Как у нас с тобой была заповедь положена,
Чтобы не ездить тебе во чисто поле,
На ту гору Сорочинскую,
Не топтать малых змеенышей,
Моих же роженых малых детушек!
Испроговорит Добрыня сын Никитьевич:
«Ай же ты, змея, да ты проклятая,
Ты зачем летела через Киев-град,
Зачем ты взяла у нас княжеву племянницу,
Молоду Забаву дочь Путятичну?
Ты отдай-ка мне Забаву дочь Путятичну
Без бою, без драки-кроволития!»
Не отдавала она без бою, без драки-кроволития,
Заводила она бой-драку великую,
Да большое тут с Добрыней кроволитие;
Бился тут Добрыня со змеей трои сутки,
А не может он побить змею проклятую;
Наконец, хотел Добрынюшка отъехати,
Из небес да тут Добрынюшке да глас гласит:
«Ах ты, молодый Добрыня сын Никитьевич,
Бился со змеей ты да трои сутки,
А побейся-ка с змеей да еще три часа!
Тут побился он, Добрыня, еще три часа,
А побил змею да он проклятую.
Попустила кровь свою змеиную,
От востока кровь она да вниз до запада;
Приняла матушка да тут сыра-земля
Этой крови да змеиной.
А стоит лее тут Добрыня во крови трои сутки,
На коне сидит Добрыня, приужахнется,
Хочет тут Добрыня прочь отъехати,
Из небес Добрыне снова глас гласит:
«Ай ты, молодый Добрыня сын Никитьевич,
Бей-ка ты копьем да бурзамецким
Да во ту матушку сыру-землю,
Сам к земле да приговаривай:
"Расступись-ка ты же, матушка сыра-земля!
Ты прими-ка эту кровь да всю змеиную!"
Стал же бить да во сыру землю,
Сам к земле да приговаривать.
Расступилась было матушка сыра-земля
На все на четыре да на стороны,
Приняла да кровь в себя змеиную.
Опускается Добрынюшка с добра коня,
Сошел во нору во глубокую;
Там много князей, бояров,
И много русских могучих богатырей,
А мелкой силы и сметы нет.
Испроговорил Добрыня сын Никитьевич:
«Теперь вам да воля-вольная!»
А выводит Забаву дочь Путятичну
А из той было пещерушки змеиной,
Да выводит он Забавушку на белый свет.
А садился тут Добрыня на добра коня,
Брал же он Забаву дочь Путятичну,
А поехал тут Добрыня по чисту полю.
Испроговорит Забава дочь Путятична:
«За твою было великую за выслугу
Назвала бы я тебя инее батюшкой,
Да назвать тебя, Добрыня, нынче не можно!
За твою было великую за выслугу
Я бы назвала ныне братцем да родимыим,
А назвать тебя, Добрыня, нынче не можно!
За твою было великую за выслугу
Я бы назвала ныне другом да любимыим,
В нас же вы, Добрынюшка, не влюбитесь!»
Говорит же тут Добрыня сын Никитьевич:
«Ах ты, молода Забава дочь Путятична,
Нас нельзя назвать же другом да любимыим!»
Да и поехал-то Добрыня в стольный Киев-град,
Приехал к князю на широкий двор,
Опускает он Забавушку Путятичну,
Да повел в палаты белокаменны,
Да он подал князю то Владимиру
Во его во белые во ручушки.
А тут этой старинушке славу поют.

0

7

Бой Добрыни с удалой поляницей

А поехал тут Добрыня по чисту полю,
А наехал во чистом поле да ископыть,
Ископыть да лошадиную,
А как стульями земля да проворочена.
И поехал тут Добрыня сын Никитьевич
Той же ископытью лошадиною.
Наезжает он богатыря в чистом поле:
А сидит богатырь на добром коне,
А сидит богатырь в платьях женских.
Говорит Добрыня сын Никитьевич:
«То ведь не богатырь на добром коне,
То же поляница знать удалая,
А кака ни тут девица либо женщина».
И поехал тут Добрыня на богатыря,
Ударил своей палицей булатной
Тую поляницу в буйну голову,
А сидит же поляница не сворохнется,
А назад тут поляница не оглянется.
На коне сидит Добрыня - приужахнется.
Отъезжает прочь Добрыня от богатыря,
А от той же поляницы от удалой:
«Видно, смелость у Добрынюшки по-старому,
Видно, сила у Добрыни не по-прежнему!»
А стоит же во чистом поле да сырой дуб,
Да в обнем он стоит да человеческий.
Наезжает же Добрынюшка на сырой дуб,
А попробовать да силы богатырские.
Как ударил тут Добрынюшка во сырой дуб,
Он расшиб же дуб да весь по ластаньям.
На коне сидит Добрыня, приужахнется:
«Видно, силы у Добрынюшки по-старому,
Видно, смелость у Добрыни не по-прежнему!»
Разъезжается Добрыня сын Никитьевич,
На своем же тут Добрыня на добром коне
А на ту же поляницу на удалую;
Ударил своей палицей булатной
Тую поляницу в буйну голову;
На коне сидит же паляница не сворохнется,
И назад же поляница не оглянется,
На коне сидит Добрыня - приужахнется.
Отъезжает прочь Добрыня от богатыря,
А от той же поляницы от удалой.
«Смелость у Добрынюшки по-прежнему,
Видно, сила у Добрыни не по-старому».
А стоит тут во чистом поле да сырой дуб,
Он стоит да в два обнема человеческих.
Наезжает тут Добрынюшка на сырой дуб,
Как ударит тут Добрынюшка во сырой дуб,
А расшиб же дуб да весь по ластиньям.
На коне сидит Добрыня - приужахнется:
«Видно, сила у Добрынюшки по-старому,
Видно, смелость у Добрыни не по-прежнему!»
А наехал тут Добрыня да во третий раз
А на ту же поляницу на удалую,
Ударил своей палицей булатной
Тую поляницу в буйну голову;
На коне сидит же поляница, сворохнулася,
И назад лее поляница оглянулася.
Говорит же поляница да удалая:
«Думала же, русские комарики покусывают,
Ажио русские богатыри пощелкивают!»
Ухватила тут Добрыню за желты кудри,
Сдернула Добрынюшку с коня долой,
А спустила тут Добрыню во глубок мешок,
А во тот мешок да тут во кожаный.
А повез же ейный было добрый конь,
А повез же он по чисту полю,
Испровещается да ейный добрый конь:
«Ай же ты, хозяюшка любимая,
Молода Настасья дочь Никулична!
Не могу везти да двух богатырей:
Силою богатырь супротив тебя,
Смелостью богатырь да вдвоем тебя!»
Молода Настасья дочь Никулична
Сдымала тут богатыря с мешка, да вон из кожанца,
Сама ко богатырю да испроговорит:
«Если стар богатырь - я голову срублю,
Если млад богатырь - я в полон возьму,
Если ровня богатырь - я замуж пойду».
Увидала тут Добрынюшку Никитича.
«Здравствуй, душенька Добрыня сын Никитьевич!»
Испроговорит Добрыня сын Никитьевич:
«Ах ты, поляница да удалая,
Что же ты меня да нынче знаешь ли,
Я тебя да нынче не знаю ли?»
А бывала я во городе во Киеве,
Я видала тя, Добрынюшку Никитича;
А тебе же меня нынче негде знать.
А поехала в чисто поле поляковать,
А искать же я себе-ка супротивничка.
Возьмешь ли, Добрыня, во замужество?
Я спущу тебя, Добрюнюшку, во живности.
Сделай со мной заповедь великую,
А не сделаешь ты заповеди да великие,
На ладонь кладу, другой сверху прижму,
Сделаю тебя да в овсяный блин!»
«Ах ты, молода Настасья дочь Никулична!
Ты спусти меня во живности,
Сделаю я заповедь великую,
Я приму с тобой, Настасья, по злату венцу!»
Сделали тут заповедь великую,
И поехали ко городу ко Киеву,
Да ко ласковому князю ко Владимиру,
Ко своей было ко родителю ко матушке,
А к честной вдове Афимье Александровне.
Приняли они да по злату венцу.
Тут за три дня было пированьице
Про молода Добрыню про Никитича.
Тут век про Добрыню старину скажут -
Синему морю на тишину,
Вам всем, добрым людям, на послушанье.

0

8

Владимир-то сидит за дубовым столом,
Взад да вперед стал поерзывати:
«Охти мне, уже куда да буде мне!
Али же тут едет да царь с ордой?
Али же тут едет король с литвой?
Не думный боярин ли, не сватовщик
На моей на племяннице любезной,
На душке Забаве на Путятичной?»
Говорит Пленко да гость Сорожанин:
«Не бойся, Владимир, не полошайся.
Тут ведь едет сынишко мое -
Премладое Чурило сын Пленкович!»
И выходит Пленчище Сорожанин
На заднее перенос крылечико;
Возговорит Пленчище таковы слова:
«Ай же ты, Чурилушка Пленкович!
Есть у тебя любимый гость,
Солнышко Владимир стольно-киевский.
Чем будешь гостя потчевати?
Чем будешь гостя жаловати?»
Брал ли Чурила золоты ключи
И шел-то Чурила в кованы ларцы:
Брал сорок сороков черных соболей,
Многие пары лисиц да куниц,
Подарить-то князя Владимира;
И брал-то камочку хрущатую:
Дарить-то княгиню Апраксию.
Бояр-то дарил да все лисками,
Купцов-то дарил все куницами,
Мужиков-то дарил золотой казной.
Говорит-то Владимир таково слово:
«Хоть много на Чурилу было жалобщиков,
А поболе того челобитчиков.
Ай же ты, Чурилушка Пленкович!
Не довлеет ти, Чур иле, жить во Киевце,
А довлеет ти, Чуриле, жить во Киеве.
Хошь ли идти ко мне во стольники,
Во стольники ко мне, во чашники?»
Ин от беды так откупается,
А Чурила на беду и нарывается:
Пошел ко Владимиру во стольники,
Во стольники к нему, во чашники.
Приезжали они во Киев град.
Свет-государь-де Владимир князь
На хорошего на нового на стольника
Да заводил-де государь почестей пир.
Премладое Чурило сын Пленкович
Ходит да ставит дубовы столы;
Желтыми кудрями сам потряхивает,
Желтые-то кудри рассыпаются,
Быв скатен жемчуг раскатается.
Премладая то княгиня да Апраксия,
Рушила княгиня лебедь белую,
Порезала княгиня руку левую;
Сама взговорит таково слово:
«Не дивуйтесь-ка, жены мне господские,
Что обрезала я руку левую,
Я, смотря на красоту Чурилову,
На его на кудри на желтые,
На его на перстни злаченые,
Помутились у меня очи ясные!»
И возговорит Владимир таково слово:
«Не довлеет ти жить во стольниках,
А довлеет ти жить в позовщиках,
Ходить по городу по Киеву.
Зазывать гостей на почестей пир».
Кто от беды откупается,
А Чурила на беду накупается.
Того дела Чурилушка не пятится.
Вставает Чурило ранешенько,
Умывается Пленкович белешенько,
Надевает сапожки зелен-сафьян,
Около носов яйцом прокатить,
Под пятой-пятой воробей пролетит,
Улицами идет - переулками,
Под ним травка-муравка не топчется,
Лазоревый цветик не ломится.
Желтыми кудрями потряхивает:
Желтые-то кудри рассыпаются,
Быв скатен жемчуг раскатается.
Где девушки глядят - заборы трещат,
Где молодушки глядят - оконенки звенят,
Стары бабы глядят - прялицы ломят.
Половина Чурилушке отказывает,
А другая Чурилушке приказывает.

0

9

Былины о Садко-купце, богатом госте

Во славном во Нове-граде
Как был Садко-купец, богатый гость,
А прежде у Садка имущества не было,
Одни были гусельки яровчаты:
По пирам ходил, играл Садко.
Садка день не зовут на почестей пир,
Другой не зовут на почестей пир,
И третий не зовут на почестей пир.
По том Садко соскучился:
Как пошел Садко к Ильмень-озеру,
Садился на бел-горюч камень
И начал играть в гусельки яровчаты.
Как тут-то в озере вода всколебалася,
Тут-то Садко перепался,
Пошел прочь от озера во свой во Новгород.
Садка день не зовут на почестей пир,
Другой не зовут на почестей пир,
И третий не зовут на почестей пир.
По том Садко соскучился:
Как пошел Садко к Ильмень-озеру,
Садился на бел-горюч камень
И начал играть в гусельки яровчаты.
Как тут-то в озере вода всколебалася,
Показался царь морской,
Вышел со Ильменя со озера,
Сам говорил таковы слова:
«Ай же ты, Садко Новгородский!
Не знаю, чем буде тебя пожаловать от
За твои утехи за великие,
За твою-то игру нужную:
Аль бессчетной золотой казной?
А не то ступай во Новгород я
И удар о велик заклад,
Заложи свою буйну голову
И выряжай с прочих купцов
Лавки товара красного
И спорь, что в Ильмень-озере
Есть рыба - золоты-перья.
Как ударишь о велик заклад,
И поди - свяжи шелковый невод
И приезжай ловить в Ильмень-озеро:
Дам три рыбины - золоты-перья.
Тогда ты, Садко, счастлив будешь!»
Пошел Садко от Ильменя от озера,
Как приходил Садко во свой во Новгород,
Позвали Садко на почестей пир.
Как тут Садко Новгородский
Стал играл в гусельки яровчаты;
Как тут стали Садко попаивать,
Стали Садку поднашивать,
Как тут Садко стал похвастывать:
«Ай же вы, купцы новгородские!
Как знаю чудо-чудное в Ильмень-озере:
А есть рыба - золоты-перья в Ильмень-озере».
Как тут-то купцы новгородские
Говорят ему таковы слова:
«Не знаешь ты чуда-чудного,
Не может быть в Ильмень-озере рыба - золоты перья!»
«Ай же вы, купцы новгородские!
О чем же бьете со мной о велик заклад?
Ударим-ка о велик заклад:
заложу свою буину голову,
А вы залагайте лавки товара красного».
Три купца повыкинулись,
Заложили по три лавки товара красного.
Как тут-то связали невод шелковый
И поехали ловить в Ильмень-озеро;
Закинули тоньку в Ильмень-озеро,
Добыли рыбку - золоты-перья;
Закинули другу тоньку в Ильмень-озеро,
Добыли другую рыбку - золоты-перья;
Третью закинули тоньку в Ильмень-озеро,
Добыли третью рыбку - золоты-перья.
Тут купцы новгородские
Отдали по три лавки товара красного.
Стал Садко поторговывать,
Стал получать барыши великие.
Во своих палатах белокаменных
Устроил Садко все по-небесному:
На небе солнце - и в палатах солнце;
На небе месяц - и в палатах месяц;
На небе звезды - и в палатах звезды.

Былина 2-я

Ай как всем изукрасил Садко свои палаты белокаменны,
Ай сбирал Садко столованье да почестей пир,
Зазвал к себе на почестей пир,
Ты их мужиков новгородских,
И тыих настоятелей новгородских:
Фому Назарьева и Луку Зиновьева.
Все на пиру наедалися,
Все на пиру напивалися,
Похвальбами все похвалялися.
Иный хвастает бессчетной золотой казной,
Другой хвастает силой-удачей молодецкою,
Который хвастает добрым конем,
Который хвастает славным отчеством,
Славным отчеством, молодым молодечеством,
Умный хвастает старым батюшкой,
Безумный хвастает молодой женой.
Говорит Садко-купец, богатый гость:
«Ай же все настоятели новгородские,
Мужики как вы да новгородские!
А у меня как все вы на честном пиру,
А все вы у меня как пьяны-веселы,
Ай похвальбами все вы похвалялися.
А иной хвастае как былицею,
А иной хвастае так небылицею;
А чем мне, Садку, хвастаться,
Чем мне, Садку, похвалятися?
У меня ли золота казна не тощится,
Цветно платьице не носится,
Дружина хоробра не изменяется!
А похвастать не похвастать золотой казной:
На свою бессчетну золоту казну
Повыкуплю товары новгородские,
Худые товары и добрые,
Не оставлю товаров ни на денежку,
Ни на малу разну полушечку».
He успел он слова вымолвить,
Как настоятели новгородские
Ударили о велик заклад,
О бессчетной золотой казне,
О денежках тридцати тысячах:
Как повыкупить Садку товары новгородские,
Худые товары и добрые,
Не оставить товару ни на денежку,
Ни на малу разну полушечку.
Вставал Садко на другой день раным-рано,
Говорил к дружине ко хороброей:
«Ай же ты, дружинушка хоробрая!
Возьмите золотой казны по надобью,
Выкупайте товар во Нове-граде!»
И распущал дружину по улицам торговым,
А сам-то прямо шел в гостиный ряд,
Как повыкупил товары новгородские,
Худые товары и добрые,
Не оставил товаров ни на денежку,
Ни на малу разну полушечку!
На другой день вставал Садко раным-рано,
Говорил к дружине ко хороброй:
«Ай же ты, дружинушка хоробрая,
Возьмите золотой казны по надобью,
Выкупайте товар во Нове-граде».
И распущал дружину по улицам торговыим,
А сам то прямо шел во гостиный ряд:
Вдвойне товаров принавезено,
Вдвойне товаров принаполнено
На тую на славу великую новгородскую.
Опять выкупал товары новгородские,
Худые товары и добрые,
Не оставил товару ни на денежку,
Ни на малу разну полушечку.
На третий день вставал Садко раным-рано,
Говорил дружинушке хороброй:
«Ай же ты, дружинушка хоробрая,
Возьмите золотой казны по надобью,
Выкупайте вы товар во Нове-граде».
И распускал дружину по улицам торговым,
А сам-то прямо шел в гостиный ряд:
Втройне товаров принавезено,
Втройне товаров принаполнено;
Подоспели товары московские
На ту на великую на славу новгородскую.
Как тут Садко пораздумался:
«Не выкупить товара со всего бела света:
Если выкуплю товары московские,
Подоспеют товары заморские.
Не я, видно, купец богат новгородский,
Побогаче меня славный Новгород».
Отдавал он настоятелям новгородским
Денежек он тридцать тысячей.

Былина 3-я

На свою бессчетну золоту казну
Построил Садко тридцать кораблей.
Тридцать кораблей, един сокол-корабль
Самого Садки, гостя богатого;
Корму-то в нем строил по-гусиному,
А нос-то в нем строил по-орлиному,
В очи выкладывал по камешку,
По славному по камешку по яхонту!
дече Мачты-то клал красна дерева,
Блочики клал все кизильные,
Канатики клал все шелковые,
Паруса то клал полотняные,
Якори клал все булатные.
На те на корабли на черленые
Свалил товары новгородские,
Поезжал он по синю морю.
На синем море сходилась погода сильная;
Застоялись черлены корабли на синем море,
А волной-то бьет, паруса рвет,
Ломает кораблики черленые,
А корабли нейдут с места на синем море
Говорит Садко-купец, богатый гость,
Ко своей дружинушке хороброй:
«Ай же ты, дружинушка хоробрая!
Берите-ка щупы железные,
Щупайте во синем море:
Нет ли луды или каменя
Нет ли отмели песочной?
Они щупали во синем море:
Не нашли ни луды ни каменя
И не нашли отмели песочной.
День стоят, и другой стоят, и третий стоят.
Закручинились корабельщики, запечалились.
Говорит Садко-купец, богатый гость,
Ко своей дружине ко хороброй:
«Ай же ты, дружинушка хоробрая!
Как мы век по морю ездили,
А морскому царю дани не плачивали:
Видно, царь морской от нас дани требует,
Требует дани во сине море.
Ай же, братцы, дружина хоробрая!
Взимайте бочку-сороковку чиста серебра,
Спускайте бочку во сине море»
Дружина его хоробрая
Взимала бочку-сороковку чиста серебра,
Спускали бочку в сине море:
А волной-то бьет, паруса рвет,
Ломает кораблики черленые;
А корабли нейдут с места на синем море.
Тут его дружина хоробрая
Брали бочку-сороковку красна-золота,
Спускали бочку во сине море:
А волной-то бьет, паруса рвет,
Ломает кораблики черленые,
А корабли все нейдут с места на синем море.
Говорит Садко-купец, богатый гость:
«Верно не пошлины царь морской требует,
А требует он голову человеческу,
Делайте, братцы, жеребья вольжаны,
Всяк свои имена подписывайте,
Спускайте жеребья на сине море:
Чей жеребий ко дну пойдет,
Таковому идти во сине море».
Садко покинул хмелево перо,
А все жеребья по верху плывут,
Кабы яры гоголи по заводям:
Един жеребий во море тонет,
В море тонет хмелево перо
Самого Садки, гостя богатого.
Говорит Садко-купец, богатый гость:
«Ай же, братцы, дружина хоробрая!
Этые жеребья неправильны.
А вы режьте жеребья ветляные,
Всяк свои имена подписывайте,
Спускайте жеребья во сине море:
Чей жеребий по верху плывет -
Таковому идти во сине море!»
А и Садко покинул жеребий булатный
Синяго булату ведь заморского,
Весом-то жеребий в десять пуд.
И все жеребьи в море тонут:
Един жребий по верху плывет
Самого Садки, гостя богатого.
Говорит Садко-купец, богатый гость:
«Ай же, братцы, дружина хоробрая!
Видно, царь морской требует
Самого Садка богатого во сине море;
Несите мою чернильницу вальяжную,
Перо лебединое, лист бумаги гербовый».
Несли ему чернильницу вальяжную,
Перо лебединое, лист бумаги гербовый.
Он стал именьице отписывать:
Кое именье отписывал Божьим церквам,
Иное имение нищей братии,
Иное именье молодой жене,
Остатнее имение дружине хороброй.
Говорил Садко-купец, богатый гость:
«Ай же, братцы, дружина хоробрая!
Давайте мне гусельки яровчаты,
Поиграть-то мне во остатнее:
Больше мне в гусельки не игрывати.
Али взять мне гусли с собой во сине море?
Взимает он гусельки яровчаты,
Сам говорит таковы слова:
«Свалите дощечку дубовую на воду:
Хоть я свалюсь на доску дубовую -
Не столь мне страшно принять смерть на синем море»
Свалили дощечку дубовую на воду.
Потом поезжали корабли по синю морю.
А все корабли как соколы летят,
А един корабль по морю бежит, Как бел кречет,
Самого Садки - гостя богатого.
Остался Садко во синем море.
Со тоя со страсти со великие
Заснул на дощечке на дубовой.
Проснулся Садко во синем море,
Во синем море на самом дне.
Сквозь воду увидел пекучись красное солнышко,
Вечернюю зорю, зорю утреннюю.
Увидел Садко во синем море -
Стоит палата белокаменная;
Заходил в палату белокаменну,
Ко тому царю ко Поддонному,
А царь со царицею споруют,
Говорит царица морская:
«Есть на Руси железо булатное -
Дороже булат-железо красна-золота;
Красно-золото катается
У маленьких ребят по зыбочкам!
Говорит царице царь морской:
«Ай же ты, царица морская!
Дороже есть красно-золото,
А булат-железо катается
у маленьких ребят по зыбочкам».
Становился Садко-купец, богатый гость,
Насупротив их с дощечкой белодубовой,
Он царю с царицей бил челом,
Челом бил и низко кланялся.
Говорил царь морской таково слово:
«Ай же ты, Садко-купец, богатый гость!
Век ты, Садко, по морю езживал,
Мне, царю, дани не плачивал,
А нони весь пришел ко мне во подарочках.
Ты скажи по правде, не утаи себя,
Что-то у вас, на Руси, деется -
Булат ли железо дороже красна-золота,
Али красно-золото дороже булат-железа?»
Говорит Садко-купец, богатый гость:
«Ай же ты, царь морской со царицею!
Я скажу вам правду, не утаю себя:
У нас красно-золото на Руси дорого,
А булат-железо не дешевле;
Потому оно дорого,
Что без красна-золота сколько можно жить,
А без булату-железа жить-то не можно,
А не можно жить ведь никакому званию».
Говорит царь таковы слова:
«Ай же ты, Садко-купец, богатый гость,
Скажут, мастер играть во гусельки яровчаты,
Поиграй же мне во гусельки яровчаты».
Брал Садко гуселышки яровчаты,
Яровчаты гусельки, звончаты,
Струночку ко струночке налаживал,
Стал он в гуселышки поигрывать;
Тут царь морской распотешился
И начал плясать по палате белокаменной,
Он полами бьет и шубой машет,
И шубой машет по белым стенам.
Играл Садко сутки, играл и другие
Да играл еще Садко и третьи,
А все пляшет царь морской во синем море.
Во синем море вода всколыбалася,
Со желтым песком вода омутилася,
Стала разбивать много кораблей на синем море,
Стало много гинуть именьицев,
Стало много тонуть людей праведных:
Как стал народ молиться Николе Можайскому,
Как тронуло Садко в плечо во правое:
«Ай же ты, Садко купец, богатый гость!
Полно те играть во гусельки яровчаты:
Тебе кажется, что скачет по палатам царь,
А скачет царь по крутым берегам;
От его от пляски тонут-гинут
Бесповинные буйны головы!»
Обернулся - глядит Садко Новгородский:
Ажио стоит старик седатый.
Говорит Садко Новгородской:
«У меня воля не своя во синем море,
Приказано играть в гусельки яровчаты».
Говорит старик таковы слова:
«А ты струночки повырывай,
А ты шпенечки повыломай,
Скажи: у меня струночек не случилося,
А шпенечков нe пригодилося,
Не во что больше играть,
Приломалися гусельки яровчаты.
Скажет тебе царь морской:
"Не хочешь ли женитися во синем море
На душечке на красной девушке!"
Говори ему таковы слова:
"У меня воля не своя во синем море".
Опять скажет царь морской:
"Ну, Садко, вставай поутру ранешенько,
Выбирай себе девицу-красавицу".
Как станешь выбирать девицу-красавицу,
Так перво триста девиц пропусти,
И друго триста девиц пропусти,
И третье триста девиц пропусти,
Позади идет девица-красавица,
Красавица-девица Чернавушка;
Бери тую Чернаву за себя замуж,
Тогда ты будешь на Святой Руси;
Ты увидишь там белый свет,
Увидишь и солнце красное.
А на свою бессчетну золоту казну
Построй церковь соборную Николе Можайскому».
Садко струночки во гусельках повыдернул,
Шпенечки во яровчатых повыломал.
Говорит ему царь морской:
«Ай же ты, Садко Новгородский!
Что же ты не играешь в гусельки яровчаты?»
«У меня струночки во гусельках повыдернулись,
А шпенечки во яровчатых повыломались:
А струночек запасных не случилося,
А шпенечков не пригодилося».
Говорит царь таковы слова:
«Не хочешь ли жениться во синем море
На душечке на красной девушке?»
Говорит ему Садко Новгородской:
«У меня воля не своя во синем море».
Опять говорит ему царь морской:
«Ну, Садко, вставай поутру ранешенько,
Выбирай себе девицу-красавицу».
Вставал Садко поутру ранешенько,
Поглядит - идет триста девушек красных.
Он перво триста девиц пропустил,
И друго триста девиц пропустил,
И третье триста девиц пропустил,
Позади шла девица-красавица,
Красавица-девица Чернавушка:
Брал тую Чернаву за себя замуж.
Как проснулся Садко во Нове-городе
О реку Чернаву на крутом кряжу,
А невесты его и слыху нет.
Как поглядит, ажио бежат
Свои черленые корабли по Волхову.
Поминает жена Садка с дружиной во синем море.
«Не бывати Садку со синя моря!»
А дружина поминает одного Садка:
«Остался Садко во синем море».
А Садко стоит на крутом кряжу,
Встречает свою дружинушку со Волхова;
Тут его ли дружина сдивовалася.
«Остался Садко во синем море,
Очутился впереди нас во Нове-граде,
Встречает дружину со Волхова!»
Встретил Садко дружину хоробрую
И повел в палаты белокаменны.
Тут его жена возрадовалася:
Брала Садка за белы руки,
Целовала во уста во сахарные,
Говорила ему таковы слова:
«Ай же ты, любимая семеюшка!
Полно тебе ездить по синю морю,
Тосковать мое ретивое сердечушко
По твоей по буйной по головушке!
У нас много есть именьица-богачества,
И растет у нас малое детище!»
Начал Садко выгружать со черленых со кораблей
Именьице - бессчетну золоту казну.
Как повыгрузил со черленых кораблей,
Состроил церковь соборную Николе Можайскому.
Не стал больше ездить Садко на сине море,
Стал поживать Садко во Нове-граде.

0

10

Бой Ильи Муромца с Жидовином

Под славным городом под Киевом,
На тех на степях на Цицарскиих,
Под славным городом под Киевом,
Стояла застава богатырская.
На заставе атаман был Илья Муромец,
Податаманье был Добрыня Никитич млад,
Есаул Алеша Поповский сын,
Еще был у них Гришка Боярский сын,
Был у них Васька Долгополой.
Все были братцы в разъездьице:
Гришка Боярский в те пор кравчим жил,
Алеша Попович ездил в Киев-град,
Илья Муромец был в чистом поле,
Спал в белом шатре,
Добрыня Никитич ездил ко синю морю,
Ко синю морю ездил за охотою,
За той ли за охотой за молодецкою,
На охоте стрелять гусей, лебедей.
Едет Добрыня из чиста поля,
В чистом поле увидел ископоть великую,
Ископоть велика - полпечи.
учал он ископоть досматривать:
- Еще что же то за богатырь ехал?
Из этой земли из Жидовския
Проехал Жидовин могуч богатырь
На эти степи Цицарския!
Приехал Добрыня в стольный Киев-град,
Прибирал свою братию приборную:
- Ой вы гой еси, братцы-ребятушки!
Мы что на заставушке устояли.
Что на заставушке углядели?
Мимо нашу заставу богатырь ехал!
Собирались они на заставу богатырскую.
Стали думу крепкую думати:
Кому ехать за нахвальщиком?
Положили на Ваську Долгополого.
Говорит большой богатырь Илья Муромец,
Свет атаман сын Иванович:
- Неладно, ребятушки, положили;
У Васьки полы долгия,
По земле ходит Васька - заплетается,
На бою на драке заплетется,
Погинет Васька по-напрасному.
Положили на Гришку на Боярского:
Гришке ехать за нахвальщиком,
Настигать нахвальщика в чистом поле.
Говорит большой богатырь Илья Муромец,
Свет атаман сын Иванович:
- Неладно, ребятушки, удумали,
Гришка рода боярского:
Боярские роды хвастливые,
На бою-драке призахвастается,
Погинет Гришка по-напрасному.
Положились на Алешу на Поповича:
Алешке ехать за нахвальщиком,
Настигать нахвальщика в чистом поле,
Побить нахвальщика на чистом поле.
Говорит большой богатырь Илья Муромец,
Свет атаман сын Иванович:
- Неладно, ребятушки, положили:
Алешинька рода поповского,
Поповские глаза завидущие,
Поповские руки загребущие,
Увидит Алеша на нахвальщике
Много злата, серебра,-
Злату Алеша позавидует,
Погинет Алеша по-напрасному.
Положили на Добрыню Никитича:
Добрынюшке ехать за нахвальщиком,
Настигать нахвальщика в чистом поле,
Побить нахвальщика на чистом поле,
По плеч отсечь буйну голову,
Повезти на заставу богатырскую.
Добрыня того не отпирается.
Походит Добрыня на конюший двор,
Имает Добрыня добра коня,
Уздает в уздечку тесмянную.
Седлает в седелышко черкеское,
В тороках вяжет палицу боевую,
Она свесом та палица девяносто пуд,
На бедры берет саблю вострую,
В руки берет плеть шелковую,
Поезжает на гору Сорочинскую.
Посмотрел из трубочки серебряной:
Увидел на поле чернизину;
Поехал прямо на чернизину,
Кричал зычным, звонким голосом:
- Вор, собака, нахвальщина!
Зачем нашу заставу проезжаешь,
Атаману Илье Муромцу не бьешь челом?
Податаману Добрыне Никитичу?
Есаулу Алеше в казну не кладешь
На всю нашу братию наборную?
Учул нахвальщина зычен голос,
Поворачивал нахвальщина добра коня,
Попущал на Добрыню Никитича.
Сыра мать-земля всколебалася,
Из озер вода выливалася,
Под Добрыней конь на коленца пал.
Добрыня Никитич млад
Господу Богу возмолится
И Мати Пресвятой Богородице:
- Унеси, Господи, от нахвальщика.
Под Добрыней конь посправился,
Уехал на заставу богатырскую.
Илья Муромец встречает его
Со братиею со приборною.
Сказывает Добрыня Никитич млад:
- Как выехал на гору Сорочинскую,
Посмотрел из трубочки серебряной,
Увидел на поле чернизину,
Поехал прямо на чернизину,
Кричал громким, зычным голосом:
"Вор, собака, нахвальщина!
Зачем ты нашу заставу проезжаешь,
Атаману Илье Муромцу не бьешь челом?
Податаманью Добрыне Никитичу?
Есаулу Алеше в казну не кладешь
На всю нашу братью на приборную?"
Услышал вор-нахвальщина зычен голос,
Поворачивал нахвальщина добра коня,
Попущал на меня, добра молодца:
Сыра мать-земля всколыбалася,
Из озер вода выливалася,
Подо мною конь на коленца пал.
Тут я Господу Богу взмолился:
"Унеси меня, Господи, от нахвальщика!"
Подо мной тут конь посправился,
Уехал я от нахвальщика
И приехал сюда, на заставу богатырскую.
Говорит Илья Муромец:
- Больше некем замениться,
Видно, ехать атаману самому!
Походит Илья на конюший двор,
Имает Илья добра коня,
Уздает в уздечку тесмянную,
Седлает в седелышко черкаское,
В торока вяжет палицу боёвую,
Она свесом та палица девяноста пуд,
На бедры берет саблю вострую,
Во руки берет плеть шелковую,
Поезжает на гору Сорочинскую;
Посмотрел из кулака молодецкого,
Увидел на поле чернизину,
Поехал прямо на чернизину,
Вскричал зычным, громким голосом:
- Вор, собака, нахвальщина!
Зачем нашу заставу проезжаешь,-
Мне, атаману Илье Муромцу, челом не бьешь?
Податаманью Добрыне Никитичу?
Есаулу Алеше в казну не кладешь
На всю нашу братью наборную?
Услышал вор-нахвальщина зычен голос,
Поворачивал нахвальщина добра коня,
Попущал на Илью Муромца.
Илья Муромец не удробился.
Съехался Илья с нахвальщиком:
Впервые палками ударились,-
У палок цевья отломалися,
Друг дружку не ранили;
Саблями вострыми ударились,-
Востры сабли приломалися,
Друг дружку не ранили;
Вострыми копьями кололись,-
Друг дружку не ранили;
Бились, дрались рукопашным боем,
Бились, дрались день до вечера,
С вечера бьются до полуночи,
Со полуночи бьются до бела света.
Махнет Илейко ручкой правою,-
Поскользит у Илейка ножка левая,
Пал Илья на сыру землю;
Сел нахвальщина на белы груди,
Вынимал чинжалищё булатное,
Хочет вспороть груди белыя,
Хочет закрыть очи ясныя,
По плеч отсечь буйну голову.
Еще стал нахвальщина наговаривать:
- Старый ты старик, старый, матерый!
Зачем ты ездишь на чисто поле?
Будто некем тебе, старику, замениться?
Ты поставил бы себе келейку
При той путе - при дороженьке,
Сбирал бы ты, старик, во келейку,
Тут бы, старик, сыт-питанён был.
Лежит Илья под богатырем,
Говорит Илья таково слово:
- Да неладно у святых отцев написано,
Не ладно у апостолов удумано,
Написано было у святых отцев,
Удумано было у апостолов:
"Не бывать Илье в чистом поле убитому",
А теперь Илья под богатырем!
Лежучи у Ильи втрое силы прибыло:
Махнёт нахвальщику в белы груди,
Вышибал выше дерева жарового,
Пал нахвальщина на сыру землю,
В сыру землю ушел допояс,
Вскочил Илья на резвы ноги,
Сел нахвальщине на белы груди.
Недосуг Илюхе много спрашивать,-
Скоро вспорол груди белыя,
Скоро затырил очи ясныя,
По плеч отсек буйну голову,
Воткнул на копье на булатное,
Повез на заставу богатырскую.
Добрыня Никитич встречает Илью Муромца
Со своей братьей приборною.
Илья бросил голову о сыру землю,
При своей братье похваляется:
- Ездил во поле тридцать лет,-
Экого чуда не наезживал!

http://s57.radikal.ru/i156/0903/fb/389958585682.gif

По изданию: Русская хрестоматия. М. 1914.
До 1917 г. былина входила в обязательный школьный курс русской литературы.

0

11

Глубинная Книга

Издание Владивостокской Славянской Родноверческой общины "Щитъ Симаргла".
Владивостокъ. Лето 7510 от С.М.З.Х.

Сие издание является реконструкцией оригинального текста русского духовного стиха IX-XIX в.в.

1. Как на Матушке – на Святой Руси,
На Святой Руси – на подсветною,
Восходила туча сильна, грозная,
Выпадала книга Глубинная,

2. Со небес та книга повыпадала
И не малая, не великая:
В долину та книга сорока сажень,
Поперек та книга двадцати сажень,

3. В толщину та книга тридцати сажень.
Ко той книге ко божественной
Соходилися, соезжалися
Сорок волхвов со кудесником,

4. Сорок князей со болярином
И могучи-сильные богатыри.
Собиралися все огнищане-орочи,
Во единой круг становилися,

5. Никто ко книге не приступится,
Никто ко Божьей не пришатнется.
Приходил ко книге премудрый царь,
Ой да, мудрый Благомир-царь:

6. До Божьей до книги он доступается,
Перед ним книга разгибается,
Все божественное писание ему объявляется.
Еще приходил ко книге Волотомон-князь;

7. Волотомон-князь Волотомонович:
"Ой ты, гой еси, премудрый Благомир-царь!
Ты скажи, царь-батюшка, поведай нам,
Кто сию книгу написывал,

8. Глубинную кто прочитывал?"
Им ответ держал премудрый царь,
Мудрый царь Благомир:
"Писал книгу сию сам Даждьбог,

9. Солнце Даждьбог, Царь Небесный;
Читал сию книгу сам Орий-волхв,
Читал он книгу ровно три лета,
Прочитал из книги ровно три листа".

10. "Ой ты, гой еси, наш премудрый царь,
Подыми ты книгу Глубинную,
Ты прочти, царь-батюшка, книгу Божию,
Объяви, царь, Устои Древние,

11. Про наше житие, про свято-русское,
Про наше житие свету вольного:
От чего зачался наш Белой Свет?
От чего у нас Солнце Красное?

12. От чего у нас млад-светел Месяц?
От чего у нас звезды частые?
От чего у нас ночи темные?
От чего у нас утрення заря,

13. Утрення заря, заря вечерняя?
От чего у нас темны леса?
От чего у нас ветры буйные,
От чего у нас громы пошли?

14. От чего у нас дробен дождик?
От чего у нас ум-разум?
От чего наши помыслы?
От чего у нас мир-народ?

15. От чего у нас кости крепкие?
От чего телеса наши?
От чего кровь-руда наша?
От чего у нас в земле волхвы пошли?

16. От чего зачались князья-боляры?
От чего огнищане-орочи?"
Возговорит премудрый царь,
Мудрый царь Благомир:

17. Ой ты, гой еси, Волотомон-князь;
Волотомон-князь Волотомонович!
Не могу я прочесть книгу Божию.
Уж мне честь книгу – не прочесть Божью:

18. Эта книга – не малая, Эта книга великая;
На руках держать – не сдержать будет,
Умом нам сей книги не сосметити
И очам на книгу не обозрити:

19. Великая книга Глубинная!
Я по старой по своей по памяти
Расскажу вам, как по грамоте:
Да зачался наш Белой Свет -

20. От Великого Рода Вседержителя,
Солнце Красное – от лица Его,
Светел Месяц – из груди Его,
Звезды частые – от бровей Его,

21. Ночи Темные – да от дум Его,
Заря утреня и вечерняя – от очей Его,
А темны леса – да от влас Его.
Ветры буйные – от Стрибога Батюшки,

22. Стрибог же рожден дыханьем Родовым.
А громы у нас пошли от глагол Перуновых,
Зачался Перун из уст Рода Вседержителя.
Дробен дождик – от слез Даждьбоговых,

23. Солнца Даждьбога, Царя Небесного.
Наш ум-разум Всебогом дан,
Наши помыслы от облац небесныих,
У нас мир-народ да от Ория,

24. Кости крепкие от камени,
Телеса наши от Сырой Земли-Матушки,
Кровь-руда наша от Морю Белаго.
От того у нас в земле волхвы пошли:

25. Да от буйной главы Святогоровой;
От того зачались князья-боляры:
Да от крепких рук Святогоровых;
От того – огнищане-орочи:

26. От бедра зачались от Святогорова".
Возговорит Волотомон-князь,
Волотомон-князь Волотомонович:
"Ой ты, гой еси, премудрый Благомир-царь!

27. Ты скажи, пожалуй, своею памятью,
Своею памятью стародавную:
Который царь над царями царь?
Кая земля всем землям мати?

28. Кое море всем морям мати?
Который остров островам мати?
Который град всем градам мати?
Кая река всем рекам мати?

29. Кое озеро всем озерам мати?
Кая гора всем горам мати?
Который камень всем камням мати?
Кое древо всем древам мати?

30. Кая рыба всем рыбам мати?
Кая птица всем птицам мати?
Который зверь всем зверям мати?"
Возговорит премудрый царь,
31. Мудрый царь Благомир:
"Белый Царь – над царями царь,
Над царями царь, Велик Бог Даждьбог.
Свята Русь-земля всем землям мати:

32. На ней живут Славяне-родовичи;
Чтут они Поконы Сварожие,
Хранят они Мудрость Древнюю,
В Ведах Богами открытую, -

33. Потому Свята Русь-земля всем землям мати.
Окиян-море – всем морям мати.
Почему же он всем морям мати?
Обошел Окиян вкруг Земли-Матушки;

34. Посреди того моря Окиянского
Восставал Святой Буян-остров,
От которого Земля расти начала, -
Потому Окиян-море – всем морям мати.

35. Буян-остров – островам мати.
Почему Буян-остров островам мати?
Во море-океане на острове Буяне
Стоитъ Святый град Азъград.

36. Потому Буян-остров островам мати.
Азъград – всем градам мати.
Почему Азъград всем градам мати?
Потому Азъград всем градам мати,

37. Во том во граде во Азъграде
Тут у нас середа Земле.
Ирий-река всем рекам мати.
Почему Ирий-река всем рекам мати?

38. Несет Ирий-река свои воды
По Златому Пути – Пути Перунову,
С Явью Навь она разделяет, -
Потому Ирий-река всем рекам мати.

39. Ильмень-озеро озерам мати.
Почему ж Ильмень-озеро озерам мати?
Омывает оно Святу Мир-гору, -
Потому Ильмень-озеро всем озерам мати.

40. Мир-гора всем горам мати.
Почему Мир-гора всем горам мати?
На той Мир-горе ростет Дуб Велик,
А под Дубом тем лежит Белый Алатырь-камень,-

41. Потому Мир-гора всем горам мати.
Белый Алатырь-камень всем камням мати.
На Белом камени на Алатыре
Начертал во Начале Времен

42. Велик Бог Сварог руны огненны,
Распущал он книгу Глубинную
По всей земле, по Вселенныя,-
Потому Алатырь-камень всем камням мати.

43. Дуб Великой – всем древам мати.
Почему Дуб Великой всем древам мати?
На ветвях его сидят птицы дивные,
Поют они книгу Глубинную.

44. Из под корени его два ручья бегут, -
Един ручей со водой Живой,
А другой – со Мертвою, -
Потому Дуб Великой всем древам мати.

45. Кит-рыба всем рыбам мати.
Почему же Кит-рыба всем рыбам мати?
Стоит Кит-рыба – не сворохнется;
Когда ж Кит-рыба поворотится,

46. Тогда Мать-Земля восколыбнется,
Тогда Белый Свет наш покончится,-
Потому Кит-рыба всем рыбам мати.
Основана Земля Родом Батюшкой,

47. А содержана Правью Великой.
Стратим-птица всем птицам мати.
Почему она всем птицам мати?
Живет Стратим-птица на Окияне-море,

48. А вьет гнездо на Белом камени.
По Стрибожьему все повелению
Стратим-птица вострепенется,
Окиян-море восколыхнется;

49. Топит она корабли гостиные
Со товарами драгоценными, -
Потому Стратим-птица всем птицам мати.
У нас Индрик-зверь всем зверям мати.

50. Почему Индрик-зверь всем зверям мати?
Ходил он по всему Свету Белому,
А была на Белом Свете сушь великая,
Не было добрым людям воспоения, омовения;

51. Он копал рогом Сыру Мать-Землю,
Выкопал он ключи все глубокие
Доставал он воды все кипучие,
Он пускал их по быстрым рекам,

52. И по маленьким ручейкам,
По глубоким большим озерам,
Он давал людям воспоение, омовение, -
Потому ж Индрик-зверь всем зверям мати".

53. Возговорит Волотомон-князь,
Волотомон-князь Волотомонович:
"Ой ты, гой еси, премудрый царь,
Мудрый царь Благомир!

54. Мне ночесь, сударь, мало спалось,
Мне во сне много виделось:
Кабы с той страны со восточной,
Кабы с другой страны со полуденной,

55. Кабы два Зверя собиралися,
Кабы два лютые собегалися,
Промежду собой дрались-билися,
Один одного Зверь одолеть хочет".

56. Возговорил премудрый царь,
Мудрый царь Благомир:
"Это не два Зверя собиралися,
Не два лютые собегалися,

57. Это Кривда с Правдой соходилися,
Промежду собой бились-дрались,
Кривда Правду одолеть хочет.
Нонче Кривда Правду приобидела:

58. Правда пошла в Вырий Светлый
К самому Даждьбогу, Царю Небесному;
А Кривда пошла у нас вся по всей земле,
По всей земле по Свет-Русской,

59. По всему народу Славянскому.
От Кривды земля восколебалася,
От того народ весь возмущается;
От Кривды стал народ неправильный,

60. Неправильный стал, злопамятный:
Они друг друга обмануть хотят,
Друг друга поесть хотят.
Кто не будет Кривдой жить,

61. Будет Рода Небесного славить,
От того отойдут все несчастья -
Он наследник Небесного Вырия!".
А книга сия, Глубинная книга

62. Старым людям на послушание;
А младым людям для памяти.
Славу поем мы Родным Богам,
Во веки слава Их не минуется!

Отредактировано Gaul (2010-03-12 18:08:40)

0


Вы здесь » Наследие предков » 2-й Научный отдел "РУСЬ" » Мифы и былины Славян.