Наследие предков

Объявление

Форум посвящен изучению традиций, религий, верований, религиозно-мистических течений Античности, Древней Руси, Германо-скандинавской мифологии и эпосу, религиозно-мистическим течениям Германии первой половины 20 века, а так же проблемам современного развития новых религиозных течений.

При использовании любого материала с нашего форума, обязательно размещайте ссылку на наш ресурс. Это поможет развитию форума, привлечению новых людей, а так же популяризации авторских работ наших уважаемых авторов. Спасибо.

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.



Философия Дж. Бруно

Сообщений 1 страница 7 из 7

1

Философия Дж. Бруно

Разрушение иерархической системы мироздания явилось главнейшим мировоззренческим результатом коперниканства.
Именно вокруг новой космологии будут идти главные идеологические битвы XVI – начала XVII в.
Подлинный смысл революции – не только в естествознании, но и в философии, которую произвела великая книга Николая Коперника, раскроет в своем творчестве Джордано Бруно; и именно в результате деятельности Бруно церковь решительно пойдет на запрет новой космологии.
Пантеистическая натурфилософия Джордано Бруно (1548–1600) явилась высшим результатом развития философской мысли эпохи Возрождения, в ней наиболее полно и глубоко воплотились главные тенденции и особенности ренессансной философии – ее гуманистический пафос, стихийная диалектика, острое чувство красоты и величия природы.
Он унаследовал и развил наиболее жизненные идеи итальянского гуманизма и Флорентийской платоновской академии.
Несомненно определяющее воздейст вие на взгляды Дж. Бруно, оказали открытия Николая Коперника. Не следует, однако, забывать, что Бруно не был астрономом. Его заслуга – в раскрытии философского значения коперниканства, в сделанных им выводах онтологического характера.
Важнейшим из источников мировоззрения Бруно была, несомненно, философия Николая Кузанского.
Бруно родился в начале 1548 г. в городке Нола, недалеко от Неаполя. При крещении ему было дано имя Филиппе. Отец его, Джованни Бруно, бедный дворянин, служил в войсках неаполитанского вице-короля. Первоначальное образование Бруно получил в местной латинской школе. В 1562 г. он слушал в Неаполе лекции профессоров местного университета. Не имея средств продолжать образование в качестве студента, он вступил в Доминиканский орден (1565) и получил монашеское имя Джордано. Скептическое отношение молодого монаха к некоторым сторонам католического культа привлекло к нему настороженное внимание церковных властей, а его смелые высказывания, в которых он выражал сомнение в догмате Троицы, привели к инквизиционному расследованию. После побега в Рим в безнадежной попытке добиться оправдания Бруно в 1576 г. сбросил монашеское облачение и, проскитавшись около двух лет по городам Северной Италии, бежал в кальвинистскую Женеву, являвшуюся тогда одним из центров религиозной итальянской эмиграции. Но выступления на диспутах и попытка опубликовать брошюру с критикой лекций профессора философии и влиятельнейшего деятеля кальвинистской общины А. Делафе закончились отлучением Бруно, и после недолгого тюремного заключения он уезжает во Францию. Там он сначала преподавал в Тулузском университете, но после усиления католической реакции на юге Франции перебрался в Париж (1581), где читал экстраординарный курс лекций по философии и издал первые книги – трактат “О тенях идей”, комедию “Подсвечник”. [ 2 ]
С начала 1583 по октябрь 1585 г. Бруно жил в Лондоне. Его лекции в Оксфорде и защита коперниканства на диспуте вызвали враждебные выступления сторонников схоластической традиции. В Лондоне Бруно опубликовал шесть диалогов на итальянском языке (“Пир на пепле”, “О причине, начале и едином”, “О бесконечности, вселенной и мирах”, “Изгнание торжествующего зверя”, “Тайна Пегаса с приложением Килленского осла” и “О героическом энтузиазме”) в которых заключено наиболее полное изложение его онтологии, космологических идей, теории познания и этики. После возвращения в Париж Бруно выступил в мае 1586 г. на диспуте в коллеже Камбре с защитой 120 тезисов, направленных против основных положений физики и космологии Аристотеля. Опасаясь преследований, он вынужден был вскоре после диспута навсегда покинуть Францию. “Академик без академии”, как он сам себя называл, Бруно не нашел поддержки и признания и в немецких университетах. В Марбурге его, уже .после занесения в список профессоров, не допустили к чтению лекций. Только в Виттенберге ему удалось преподавать в течение двух лет; там он опубликовал, в частности, “Камераценский акротизм” – переработку и обоснование тезисов, выдвинутых им в коллеже Камбре.
В 1589 г. он начал преподавать в Гельмштадтском университете, но после смерти покровительствовавшего ему герцога Юлия Брауншвейгского Бруно, отлученный лютеранской консисторией, снова пускается в странствия. В эти годы он издает второй – после “итальянских” или “лондонских” диалогов – важнейший цикл своих философских сочинений – “О монаде, числе и фигуре”, “О безмерном и неисчислимых”, “О тройном наименьшем и мере” – три латинские поэмы, в которых стихи сопровождаются прозаическим толкованием; к ним примыкают оставшиеся в рукописях сочинения, главнейшее из которых – трактат “Светильник тридцати статуй”, содержащий "изображение" его философской системы в виде художественного описания образов – “статуй”, пластически выражающих содержание основных категорий “ноланской” философии, как именовал ее Бруно по месту своего рождения. Просьба Бруно разрешить ему остановиться во Франкфурте на время печатания поэм была отвергнута городскими властями. Вскоре всеми гонимый философ, воспользовавшись приглашением венецианского патриция Дж. Мочениго, решает вернуться на родину.
Бруно отправляется в Венецию и поселяется в доме Мочениго на правах домашнего учителя. Там ему удалось связаться с просвещенными венецианцами, членами “Академии Морозини”, но назойливость Мочениго, требовавшего от Бруно открытия ему “тайных наук”, суливших власть и успех, вынудила его решиться на отъезд во Франкфурт. Тогда Мочениго выдал своего гостя инквизиции, обвинив его в ереси; в мае 1592 г. Бруно стал узником инквизиционной тюрьмы. Делом Бруно заинтересовались в Риме, и по требованию папы Венецианская республика, после недолгого сопротивления, выдала его римским инквизиционным властям.
Следствие длилось долго; инквизиторы безуспешно добивались от Бруно покаяния и отречения от основных положений его философии. Известен ответ Бруно после оглашения приговора: “Вы, может быть, с большим страхом произносите этот приговор, чем я его выслушиваю!”
17 февраля 1600 г. Джордано Бруно был сожжен на костре на Поле цветов в Риме.
В XIX в., когда учение о бесконечности Вселенной и множественности обитаемых миров получило повсеместное распространение, имя  Бруно было занесено в почетный список мучеников за науку, а в 1889 г. в Риме на Площади цветов был установлен памятник, на котором написано: " Джордано Бруно от столетия, которое он провидел, на том месте, где был зажжен костер". Тем самым справедливость восторжествовала, однако в этом же столетии были обнаружены считавшиеся безвозвратно потерянными документы процесса по делу Бруно.
Несмотря на всю разносторонность и кажущуюся основательность последующей философской критики, принципы, им провозглашенные и теперь нельзя признать опровергнутыми и обессиленными. Напротив, всякий, кто беспристрастно изучает систему Бруно, изумляется тому, до какой степени его мировоззрение соответствует самым последним научным открытиям.[8]
«Богатство идей Бруно так велико», - говорит его историк Бруннгофер, «его философия так изобилует драгоценными трудами новых воззрений, что только систематической разработкой всех шахт и ходов этой обильной копи мы можем надеяться отдать полную дань справедливости гигантской силе мысли ноланского философа».

0

2

1. УЧЕНИЕ БРУНО О ДИАЛЕКТИЧЕСКОМ СОВПАДЕНИИ
                ПРОТИВОПОЛОЖЕНОСТЕЙ.

Центральной категорией философии Бруно является Единое (Uno).
Восприняв учение о Едином из неоплатонической традиции, Бруно трактует его в духе натуралистического пантеизма, явно приближающегося к философскому материализму. Единое у Бруно не есть высшая ступень космической иерархии бытия, от которой начинается нисхождение или эманация вплоть до низшей ступени материи, но совпадает с материальной Вселенной. Единое есть одновременно и причина бытия, и само бытие вещей, в нем отождествляются их сущность и существование.
“Итак, Вселенная едина, бесконечна, неподвижна”, – писал Бруно в диалоге “О причине, начале и едином”, по учению Дж. Бруно, она не может уменьшиться или увеличиться, так как она бесконечна...
Она не материя, ибо она не имеет фигуры и не может ее иметь, она бесконечна и беспредельна. Она не форма, ибо не формирует и не образует другого ввиду того, что она есть все, есть величайшее, есть единое, есть Вселенная”. Вселенная не сотворена; она существует вечно и не может исчезнуть (“ничто не порождается в отношении субстанции и не уничтожается, если не подразумевать под этим изменения”. В ней происходит непрерывное изменение и движение, но сама она неподвижна, ибо Вселенная в целом не может перемещаться, она заполняет собою самой всю себя. Она едина во всех вещах, ее наполняющих.[ 2 ]
Единая Вселенная “не может иметь ничего противоположного или отличного в качестве причины своего изменения”, и богу христианской и всякой иной религии не остается во Вселеннной Бруно ни места, ни дела.
В учении Бруно о Едином, о совпадении минимума и Максимума, материи и формы, бога и природы нашла выражение преимущественно онтологическая трактовка доследованного от Николая Кузанского учения о совпадении противоположностей. Речь идет у Бруно прежде всего о совпадении в Едином непрерывной изменчивости мира и постоянства природных законов. Сочетание постоянства и непрерывного изменения провозглашено в посвящении к опубликованной в Париже комедии Бруно “Подсвечник”: “Время все берет и все дает; все меняется и ничто не гибнет; лишь одно вечно и всегда пребывает единое, подобное и тождественное самому себе.
В Едином, материя совпадает с формой, действительность не отличается от возможности. Отвергая дуализм тех, кто принимает “два начала, два Принципа”, Бруно настаивал на совпадении начал в едином. Ссылаясь на Гераклита, “утверждающего, что вещи суть единое, благодаря изменчивости все в себе заключающее”, он делал из этого положения вывод о совпадении противоположностей: “И так как все формы находятся в нем (Едином), то, следовательно, к нему неприложимы все определения и благодаря этому противоречащие суждения оказываются истинными”.
И как в Едином существуют различия, так и в многообразии вещей и свойств царит глубочайшее единство: "Во всем сущем нет ничего столь различного, что в чем либо или даже во многом не совпадало бы с тем, от чего отличается и чему противостоит, – писал Бруно в поэме “О тройном наименьшем и мере”.
В Едином совпадают единство и множественность, ибо в нем, как в единой субстанции, совпадают основания множественности вещей и множественность и разнообразие видов сводится “к одному и тому же корню”, а “субстанция вещей состоит в единстве”. Совпадают минимум и максимум, ибо в единой частице материи заключены все свойства Вселенной. [2]
Совпадают возникновение и уничтожение вещей, ибо одно из них является началом другого, и возникновение одних вещей есть в то же время уничтожение других. Одна и та же возможность заключена в противоположных предметах, и, что особенно важно, – в одном и том же предмете, актуально, в действительности совпадают противоположные начала.
В бесконечном многообразии вещей происходит непрерывное и «неостановимое движение», приводящее к постоянным изменениям вещей: “Ничто изменчивое и сложное в два отдельные мгновения не состоит из тех же частей, расположенных в том же порядке».

МАТЕРИЯ И ФОРМА.
Учение о диалектическом совпадении противоположностей в Единстве Вселенной Бруно противопоставляет дуализму средневековой схоластики. Он восстает против схоластического понимания материи, отвергающего ее субстанциальное бытие. “Материя не является чем-то почти ничем, т. е. чистой возможностью, голой, без действительности, без силы и совершенства”, – писал он в диалоге “О причине, начале и едином”.
“Нельзя и выдумать ничего ничтожней, чем эта первая материя Аристотеля”, – заявлял Бруно на диспуте в коллеже Камбре и пояснял, что главный порок определения материи в философии Стагирита – его чисто логический, а не физический характер. Материя Аристотеля, лишенная жизни и красок, есть не что иное, как логическая фикция, между тем как “нельзя считать ее чем-то вымышленным и как бы чисто логическим”.
Аристотелева материя не годилась для той роли, которую она должна была играть в Ноланской философии. Не удовлетворило Ноланца и разработанное античными материалистами учение, согласно которому порождение вещей есть результат столкновения атомов, а формы “являются не чем иным, как известным случайным расположением материи”. [ 2 ]
За случайным расположением атомов, за непрерывным потоком меняющихся форм, возникающих и исчезающих, за сменой явлений Бруно стремится увидеть некое постоянство. Выступив против схоластического низведения материн до “почти ничто”, он не принял и низведения форм к неким случайным акциденциям материи.
Реальные вещи – это облачение идей; формы вещей восходят к идеям, определяющим постоянство форм материального мира. Но здесь возникает главная проблема: где же находятся эти формы-идеи, определяющие реальное бытие вещей зримого мира?
Отвергая и аристотелевскую форму, и платоновские идеи как активное первоначало мира, отбрасывая схоластическое понятие материи как чистой возможности и неоплатоническое учение о ней как “небытии”, Бруно, опираясь на пантеистическую традицию средневековой философии, разрабатывал учение о материи как об активном, творческом начале, преисполненном жизненных сил. По Бруно, материальное и формальное начало–постоянны и вечны.
Материя, говорит Бруно, может быть рассмотрена двояким способом: во-первых, в качестве возможности, во-вторых, в качестве субстрата. Но возможность бытия не предшествует бытию, она дана вместе с бытием в действительности. “Первое и лучшее начало” в действительности “есть все то, что может быть”, оно “не было бы всем, если бы не могло быть всем” – возможное и действительное в нем совпадают.
И поскольку все, “сообразно субстанции”, едино, то материя в качестве субстрата – едина, она обладает актуальным существованием, она не может быть чистой возможностью, лишенной совершенства. Материя совпадает с формой, как совпадают возможность и действительность.
Материя в самой себе содержит все формы, она является источником действительности, “вещью, из которой происходят все естественные виды”, она “производит формы из своего лона”. “Следовательно, –говорит Бруно, применяя к материи относимые Кузанцем к богу понятия “свернутого” и “развернутого” бытия, – она, развертывающая то, что содержит в себе свернутым, должна быть названа божественной вещью и наилучшей родительницей, породительницей и матерью естественных вещей, а также всей природы и субстанции”.
Материя не только обладает реальным бытием, она – постоянное и вечное начало природных вещей; в ней разрешаются все формы, и после гибели формы или вида в следующих вещах ничего не остается от прежних форм, но вечно пребывает материя.
Особенно интересна  его диалектика материи и движения. Отвлеченно, конечно, можно представить себе отдельно материю и отдельно движение. Тем не менее в действительности и фактически существует только  диалектическое  единство  того  и  другого,  а именно только самодвижущаяся материя.  Материя  поэтому  вовсе  не  только потенция, как это можно было бы  думать  на  основании  учений  Платона  или Аристотеля, она есть бытие  самодвижущееся,  само  себя  определяющее,  само ставящее себе цели и само их достигающее. [ 3 ]
В трактате “Светильник тридцати статуй” Бруно для характеристики соотношения материального и формального начал в единой субстанции прибегает к метафорам Ночи и Света. Ночь – первоматерия, по природе своей – «древнейшая из богов».
Она – “подлежащее, тьма, наполняющая собой весь хаос” (пространство); тьму следует понимать, подчеркивает Бруно, не как возможность, но как “постояннейшую природу”, в которой происходит возникновение и разрушение всех вещей. Она есть их необходимое созидающее начало. “Материя в действительности неотделима от света, но различима лишь с помощью разума... Материя – это природа или вид природы, не отделимый от другого вида или другой природы, каковая есть свет, и от слияния их рождаются все природные вещи”. Духовная и телесная субстанции “в конечном счете сводятся к одному бытию и к одному корню”.
Конечным итогом подобной трактовки материи является провозглашение ее “божественности”. Она “свидетельствует о себе, что она есть богиня (а именно обладает подобием с богом), так как она есть беспричинная причина”. Божественность материи означает ее самодовлеющий характер; материя, понятая как обладающая всем совершенством, не нуждается во внешней причине своего бытия и движения. Реабилитация материи есть прямой путь к натуралистическому пантеизму, к отрицанию не только творения, но и зависимости мира от бога как от внешнего по отношению к миру начала.
В своем учении о строении материи Джордано Бруно обращается к традициям античного атомизма.
В диалоге “О причине, начале и едином” и в диалоге “О бесконечности, Вселенной и мирах”, развивая представление о том, что Вселенная состоит из прерывных, дискретных частиц, находящихся в непрерывной бесконечности – пространстве. “Непрерывное состоит из неделимых” – так звучит 42-й тезис, выдвинутый на диспуте в коллеже Камбре. [ 2 ]
Минимум в философии Бруно – “первая материя и субстанция вещей”: “Я считаю, что поистине не существует ничего, кроме минимума и неделимого”. Атомы – основа всякого бытия, именно их материальная природа определяет единство всех вещей, единство их субстанции.
Случайное движение и столкновение атомов Бруно отвергал. Источник движения заложен в самой материи, а стало быть, и в мельчайших ее частицах: “Движение атомов, – говорит он в трактате “О магии”, – происходит от внутреннего начала”. В этом Бруно отходит от античного атомизма. Каждая мельчайшая частица материи обладает той же способностью к движению, что и вся материя – природа в целом.
Атомистика Бруно есть частный случай разработанного им во франкфуртских поэмах учения о минимуме и монаде. Ноланец различает родовой и абсолютный минимум: минимум данного рода есть лишь наименьшее в определенном ряду явлений и предметов; минимум же абсолютный совпадает в материальном мире с атомом, в математике – с точкой, в области метафизических понятий – с монадой. “Минимум или монада есть все, то есть максимум и целое”. Монада как обобщающее понятие неделимого единства отражает внутренние свойства всей Вселенной. В монадологии Бруно отождествляются материя и движение, природа и бог, мельчайшая частица бытия и бог, определяемый как “монада, источник всех чисел, простота всякой величины и субстанция состава”.

0

3

2 БОРЬБА ЗА НОВУЮ КОСМОЛОГИЮ.
Роль Бруно в утверждении новой космологии несводима к пропаганде коперниканства.
Однако Открытие Коперника послужило для него отправной точкой для разработки космологии бесконечной Вселенной.
Аргументация Бруно выходит за рамки собственно защиты коперниканства и направлена против коренных положений перипатетической физики и космологии.
Идя по этому пути, Бруно освободил теорию Коперника от пережитков схоластической космологии. Так, итальянский мыс¬литель отказывается от воззрения польского астронома, соглас¬но которому Солнце представляет абсолютный центр вселенной. Такого центра во вселенной, согласно Бруно, вообще нет. Лю¬бая ее планета и даже любая точка может быть истолкована наблюдателем, находящимся На ней, как центр вселенной.
Сол¬нце, следовательно, не абсолютный, а лишь относительный центр вселенной, т. е. цент) нашей планетной системы. Поэтому наше Солнце не является единственным во вселенной. То, что Аристотелю, Птолемею, схоластикам, да еще и Копернику пред¬ставлялось последней, замыкающей вселенную сферой непод¬вижных звезд, Бруно объявляет солнцами других, удаленных от нас на колоссальные расстояния миров. Не только наша Земля — «рядовая» планета солнечной системы, как учил Ко¬перник, но и Солнце — лишь одна из бесчисленных звезд. [4, 150]
   На довод схоластов относительно неправдоподобности движения Земли, “раз она середина и центр Вселенной, в которой занимает место фиксированной постоянной основы всякого движения”, Бруно отвечает, исходя уже из совершенно иной враждебной аристотелизму системы представлений.
Фиксированному центру, показывает он, нет места в бесконечной Вселенной, а именно в бесконечной Вселенной вернее всего может быть обоснована истинность коперниканства – во Вселенной, где нет “естественных мест” физических тел, где пространство бесконечно, а движение относительно. Довод перипатетиков мог бы быть отнесен и к Солнцу, но он неуместен, ибо Вселенная – бесконечна. Ноланец “считает мир бесконечным и потому не признает в нем никакого тела, которому абсолютно необходимо было бы находиться в середине, или в конце, или между этими двумя пределами; всякому телу свойственно быть в некоторых отношениях с другими телами и пределом, взятым произвольно”.
Аргументация Бруно не ограничивалась доказательством движения Земли. Отвергая в споре со схоластами главнейшие положения Аристотелевой физики, Бруно сделал выводы, прямо не содержавшиеся в коперниканстве, но неизбежно следовавшие из него. Земля потому, в частности, и может обладать собственным движением, подобным движению иных небесных тел, что существует физическая однородность Вселенной, что нет деления на тленный – “элементарный”, подлунный мир и квинтэссенцию нетленной, высшей, небесной материи. Все небесные тела, к которым относится Солнце, и наша Земля, и планеты, и звезды, “состоят из одних и тех же Элементов, имеют ту же форму, тот же вид движения и изменения, место и расположение”.
Мысль о материальном единстве Земли и неба явилась важнейшей предпосылкой нового подхода к изучению движения небесных тел и построения новой космологии, порывающей с традиционной метафизикой и богословием. Небесные тела лишались своего привилегированного положения, они оказывались во власти единых для всего космоса физических законов.
Говоря о строении солнечной системы, Джордано Бруно высказал оправдавшуюся впоследствии гипотезу о существовании в ней планет, не известных тогдашним астрономам; их недоступность земному наблюдению Ноланц объяснял их большой отдаленностью, сравнительно небольшой величиной, отсутствием водных поверхностей, отражающих свет, и несовпадением во времени их обращенности к Земле и освещенности Солнцем. [ 2 ]
Планетные системы – не исключение во Вселенной: “Все мерцающие звезды суть огни или солнца, вокруг которых с необходимостью обращаются многочисленные планеты”. Они невидимы из-за дальности расстояния, а также потому, что светят не своим, а отраженным светом.
Одним из следствий учения о физическом единстве Вселенной явилась мысль о существовании жизни во Вселенной, в том числе и разумной жизни на других небесных телах. Жизнь есть вечное свойство материи, не зависящее ни от случай, ни от бога-творца: “Так возвысь же свой дух к другим звездам, я разумею – к иным мирам, чтобы увидеть там подобные друг другу виды; те же существуют повсюду материальные начала, та же действующая причина, та же активная и пассивная творческая способность, тот же порядок, обмен, движение...”
«Вселенная бесконечна. Бесчисленные солнца с их планетами, видимые и невидимые для нашего глаза небесные тела совершают свои движения среди необозримого пространства вселенной. Все эти небесные тела суть организмы, живые существа (животные), которые, представляя сами бесконечную градацию свойств и величин, в то же время содержат в себе бесконечную лестницу разнообразнейших, больших или меньших организмов различного рода. Эти живые существа суть, в свою очередь, в конце концов, не что иное, как бесконечно сложные единицы, последними элементами и субстратом которых являются, для математической оценки, точка, для физической — атомы, для метафизической (или философской) — живые атомы или монады. Число и разнообразие этих монад беспредельно,— беспредельно также и число выстраивающихся из них индивидуумов. Каждая монада есть, сама по себе, живое зеркало вселенной. Поэтому в совокупности всех монад таится и совокупность всех форм, какие только способна воплотить материя. [8]
Формы жизни во Вселенной не следует представлять себе тождественными земным: здесь возможны бесчисленные различия – и в этом Ноланц стремился преодолеть антропоцентрический взгляд на мир.

0

4

2.2 БЕСКОНЕЧНОСТЬ ВСЕЛЕННОЙ И БОГ.

Главнейшим положением космологии Бруно было учение о бесконечности: “Вселенная есть бесконечная субстанция, бесконечное тело в бесконечном пространстве, т. е. пустой и в то же время наполненной бесконечности. Поэтому Вселенная (universum) – одна, миры же бесчисленны.
Вне Вселенной нет ничего, ибо она представляет собой все сущее, все бытие. Она вечна, не сотворена богом, неподвижна. Неподвижность Вселенной следует понимать лишь как невозможность перемещения ее в другое место, ибо такого места, такой пустоты вне ее не существует; в самой же Вселенной постоянное изменение, непрерывное движение и развитие происходят вечно.
В борьбе за космологию бесконечной Вселенной, Бруно должен был опровергнуть доводы как аристотелевской философии, так и католического богословия, согласно которому бесконечность является исключительным атрибутом бога, созданный же им мир неизбежно ограничен в пространстве. Бруно отвергает схоластическое представление о замкнутом мире, вне которого нет ничего – ни тела, ни пустоты, ни пространства, но только Бог-Перводвигатель.
Бруно не просто провозглашает бесконечность Вселенной, в конце концов об этом уже писали до него – П.-А. Мандзолли и независимо от него Ф. Патрици; он – ив этом заключено то принципиально новое, что вносит он в космологию бесконечности, – отвергает деление мира на “здешний”, материальный и конечный, и иной, запредельный и нематериальный – будь то Перводвигатель перипатетиков, христианский Бог или бестелесный свет.
В связи с разработкой Бруно учения о бесконечности стоит постановка им проблемы соотношения божественного и природного начал. И тут уже полемика ведется со всей средневековой теологической традицией. Ибо схоласты, противопоставляя конечность мира бесконечности бога, “наносят ущерб достоинству божественной и вселенской природы”. [2]
Бесконечность Бога есть “свернутая”, нереализованная в бытии бесконечность; в развернутом виде она скорее должна бы существовать в бесконечном пространстве, в беспредельной Вселенной.
Бесконечность Вселенной есть, по Бруно, необходимое порождение бесконечности божественной мощи. Но чтобы допустить это, следовало отвергнуть теологическое представление как о боге, так и о природе. На доводы “священника” (в поэме “О безмерном и неисчислимых”), что бог может сотворить бесконечные миры, а “природа к тому не способна”, Бруно отвечает, что это бесконечное пространство и бесконечная масса материи в большей мере отвечают божественному могуществу.
Итак, Вселенная в одном из своих атрибутов, и притом важнейшем, объявляется у Бруно равной Богу.
Мысль эта решительно противостоит ортодоксальному богословию. И не только потому, что природа таким образом приравнивалась к Богу, но и потому, что Бог приравнивался к природе. Ибо Бог бесконечной Вселенной (и это ясно представляли себе противники Бруно) не мог быть прежним богом христианской религии, да и вообще религии откровения Место свободной божественной воли заступала необходимость природного закона: “От определенной и известной деятельности, писал Бруно, – неизменным образом зависит определенное и известное действие”.
Как пишет А.Ф. Лосев: «как  бы  Бруно  ни  одушевлял  свою Вселенную, он мог говорить о творце мира только  в  переносном  смысле,  а фактически никакого творца мира как надмировой абсолютной личности он  никак не мог  признать», если взять  божество в его  изолированном  виде,  оно  совершенно  лишено  всякого  различия  и представляет собою абсолютное тождество.
Однако,  являясь самым настоящим божеством, оно находится не вне  мира,  а  в  самом  мире  и совпадает со всеми его отдельными элементами и моментами, что  и  заставляет нас  считать  Бруно  принципиальным   пантеистом. [3]
По Лосеву, «Бруно не нуждался ни  в  каком  творце  мира»,  как  не нуждались в нем и античные неоплатоники.
Здесь яснейшим образом выступает и соотношение Бруно с  восходящей  в  те времена точной наукой. Отрицая всякие личностные подходы к бытию и взывая ко всеобщей закономерности, он, конечно, был предшественником  новейшей  точной науки.

0

5

ПАНСПСИХИЗМ И МИРОВАЯ ДУША, МАТЕРИАЛИЗМ ДЖ. БРУНО.
Как пишет А.Ф. Лосев:  «Бруно создал одну из самых законченных и непротиворечивых, одну из  самых глубоких и интересных форм  пантеизма  в  Италии  XVI  в.  У  него  нет  той путаницы, которую мы находим у Телезио и  Патрици». [3]
Внутренняя способность материи к образованию форм именуется в сочинениях Бруно Душой мира. Она является всеобщей формой мира, формальным образующим началом всех вещей, она не только находится внутри материи, но и главенствует над ней.
Главная способность мировой души – всеобщий ум, он же –всеобщая физическая действующая причина. Он “наполняет все, освещает Вселенную и побуждает природу производить как следует свои виды”. Он является внешней причиной по отношению к отдельным вещам, по отношению к материи он – “внутренний художник, потому что формирует материю и фигуру изнутри”.
Стремясь найти в недрах самой материи определяющую причину движения, отвергая внешнее, чуждое материи вмешательство, Джордано Бруно пришел к мысли о всеобщей одушевленности природы: “Мир одушевлен вместе с его членами”, – говорит он в диалоге “О причине, начале и Едином”. Это не значит, что все природные существа, тела и предметы в равной мере обладают сознанием. Речь идет о “жизненном начале”: “Сколь бы незначительной и малейшей ни была вещь, она имеет в себе часть духовной субстанции, каковая, если находит субъект, стремится стать растением, стать животным и получить члены любого тела, каковое обычно называется одушевленным”. [2]
Итак, согласно учению Бруно, ничего в мире нет неодушевленного, ничего безжизненного, мертвого, безусловно неорганического.
Все, даже камень, есть частица живой вселенной, находящаяся из века в век в непрерывном движении и изменении, то в восходящей, то в нисходящей линии. Во всех вещах действует один дух — присущий материи разум. Но не во всех вещах он действует одинаковым способом, в одной и той же степени и мере. Последняя зависит от ступени организации. Низшие организмы требуют для более слабого обнаружения их разумной деятельности целого ряда сложных операций, — высшие способны небольшими средствами своей чувственной и интеллектуальной деятельности обнять широкие понятия и великие мысли. Разум высшего организма, космоса, — сущность природы, Бог, обнимает в одном акте мысли и воли одновременно всю вселенную... Но если Бог есть не что иное, как открывающийся в природе разум и сама сущность природы, то мы не можем выше и достойнее почтить его, как исследуя и излагая законы, сохраняющие и изменяющие вселенную. Во всех, хотя бы и низших организациях содержится мировой разум, но ни в одной из них вполне.
Таким образом, именно возможность жизни и сознания Бруно считает присущей всей материи в целом: вещи, “если они в действительности не обладают одушевленностью и жизнью, все же обладают ими сообразно началу и известному первому действию”.
Духовная субстанция проявляется в действительности, лишь “если находит подходящий субъект”. Таким образом, степень проявления одушевленности связана с особенностями строения материи.[2]
Мировая  душа  движет  миром целесообразно. Следовательно, в ней есть разум, который  нужно  отличать  от мировой души. Все это, однако, есть абсолютно одно и  то  же,  или,  вернее,  только  иерархия  одного   и   того   же:   единое   как   совпадение   всех противоположностей; мировой, он же божественный, разум как принцип  всеобщей целесообразности;  мировая  душа  как  принцип  фактического  осуществления разумной целесообразности и мир как результат осуществления  первоначального единого при помощи целесообразности ума, самодвижения  души  и  возникающего отсюда самодвижения материи.
Таким  образом,  мы  находим  у   Бруно   типичный   и   последовательный неоплатонизм, с  точки  зрения  которого  красота  есть  не  что  иное,  как одушевленная  Вселенная  и  одушевленные  вещи,  в  которых   отражается   и осуществляется весь мир, вся мировая душа, весь мировой разум  и  всеобщая единая   и   нераздельная   субстанция   мира,   в   которой   совпали   все противоположности и пребывают в неразвернутом виде. Такого рода неоплатонизм ничуть не хуже неоплатонизма Николая Кузанского или  Марсилио  Фичино,  т.е. оказывается явлением типично возрожденческим.
Однако не стоит забывать что в своем утверждении о бесконечности природы, Бруно развивает не только идеи пантеизма, но и сознательно примыкает к учению о бесконечности пространства и бесчисленности миров, развитому в древности Де-мокритом, Эпикуром и Лукрецием.
Итальянский мыслитель не просто воскрешает эти учения, но развивает их дальше и делает одним из главных устоев своего материалистического, антитео¬логического мировоззрения.[4,150]
Самодвижение в природе – таков глубочайший смысл идеи всеобщей одушевленности природы в философии Ноланца, его трактовки учения о мировой душе. Главным и новым, что внес Бруно в учение о материи, было представление о самодвижении, о необходимости поисков источников не только движения, но и жизни, не только жизни, но и сознания в недрах природы. Тем самым было отвергнуто внешнее божественное вмешательство в развитие материального мира, что, собственно и является краеугольным камнем, и основной материализма, т.е. решение онтологической проблемы, вечного философского вопроса о сотворении мира в духе атеизма. 
Бруно был первым, кто, не ограничива¬ясь критикой отдельных догматов веры, перешел в решительную атаку на все ус¬тои религиозной идеологии.  Он создал новую, материалистическую в своей осно¬ве философскую систему, опиравшуюся на достижения естествознания, и в пер¬вую очередь на гениальное открытие Ко¬перника. «Вне материи и без материи ни¬чего сделать нельзя,  бесконечное разно¬образие форм проявлений материи тво¬рится не из чего-либо, но из нее са¬мой»,— учил Бруно. Материальный мир— Вселенная — охватывает все бытие, и, кроме бесконечного бытия, нет ничего «вне», никаких «по ту сторону».[7,73]
(Бруно подчеркивает, что в своем специфическом существе душа че¬ловека ничем не отличается от души животных,  растений.  Разница же в их умственном и духовном развитии объясня¬ется их физическим положением.  Напри¬мер, если бы у человека не было рук, а появились бы лапы на их месте, он не создал бы знаний, наук, общества и был бы беспомощным животным.  Именно руки,  по мнению Бруно, «делают человека поистине непобедимым триумфатором над другими видами животных». [7,75]
Итак, отдав дань религиозному учению о душе и святом духе, Бруно решительно переработал их и наполнил материалистическим содержанием.  У него духовные, пси¬хические   способности являются  производными,  вторичными, определяются материальным строением человека и животного.
Добро, по Бруно, - есть разумное подчинение индивидуальной воли законности, разумности и благу целого. Поэтому, уже всякое приобретение знания какого-либо закона природы есть нравственный подвиг, ибо оно увеличивает способность нашу согласно разуму устроить свою жизнь...[8]
Законы природы мы познаем, только спускаясь до самых элементов вещей, атомов, монад, наименьших частиц (minima).
«В познании последних и заключается познание природы, ибо наименьшее мыслимое нами есть уже живое зеркало вселенной».

0

6

4 ЭСТЕТИЧЕСКИЕ ВОЗЗРЕНИЯ ДЖ. БРУНО.

Как пишет А.Ф. Лосев, в работе «Эстетика Возрождения», историку  эстетики  « особенно  посчастливилось, поскольку Бруно написал трактат «О героическом энтузиазме». [3]
В трактате  выступают по преимуществу как раз  эстетические  категории,  но,  конечно, только в том смысле, в каком тогда мыслилась эстетика.
Начав с отрицания религиозного самопожертвования ради “иного мира”, Бруно приходит, преодолев эгоистический индивидуализм ранних гуманистов, к прославлению героического энтузиазма, самоотверженности и подвижничества ради высокой цели. Человек должен преодолеть стремление к самосохранению, подняться над страхом личного уничтожения, ибо то высокое наслаждение, к которому стремится энтузиаст, немыслимо без доблестных деяний и жертв.
Героический энтузиазм Джордано Бруно – это одновременно и высшая ступень познания природы, и высшая ступень человеческого совершенства. Он означает “ту достойную восхищения душевную напряженность, свойственную философам”, которая позволяет мужественно переносить страдания.
   В этом трактате уже с самого начала обращает на  себя  внимание  тезис  о примате творчества  над  подражанием.  Поэт  не  должен  следовать  каким-то внешним правилам. Настоящий поэт сам  творит  правила  для  поэзии. 
Поэтому систем правил столько же, сколько поэтов. Это высказано у Бруно весьма настойчиво и убедительно, и для истории  эстетики  такого  рода суждения, безусловно, имеют большое значение.
«Искусство, говорит он, есть сила, подражающая природе, оно по пятам идет за ней, ибо и сама природа есть «живое искусство». Цель всякого искусства есть воплощение прекрасного. Но что такое прекрасное? Это гармония противоположностей, это — разнообразие в единстве. Однако красота ощущается людьми различно: одни ощущают гармонию в большей степени глазом, другие — в меньшей степени ухом. Но высшая гармония созерцается, конечно, разумом. Это различие способа ощущения гармонии дает в результате и различные роды творчества. Оттого живописцы, поэты и философы творят различно, хотя принцип у всех них один и тот же. Этот принцип и есть искание красоты, гармонии, объединения противоположностей. Поэтому, говорит Бруно, философы суть, в известном смысле, живописцы и поэты, поэты — в известном смысле живописцы и философы, живописцы — философы и поэты». [ 8 ]
Бруно находит в поэзии четыре главных элемента: любовь,  судьбу,  объект, ревность. Тут любовь  не  является  низостью,  неблагодарным  и  недостойным двигателем, но героическим властителем и своим  собственным  вождем.  Судьба есть не что иное, как фатальное расположение и порядок событий, коим любовь в своей участи подчинена. Объект есть предмет любви и  коррелятив  любящего.
Уже здесь  видно, что  героический  энтузиазм,   о   котором   рассуждает   Бруно   в   данном
трактате-диалоге, не относится ни  к области точных наук, ни к области политической или общественной и  даже не к той области антицерковных настроений Бруно, за которую  он  отдал  свою жизнь. Нет, этот героический  энтузиазм  есть  поэтическая  любовь к божеству (напомним, речь идет здесь вовсе не о каком-нибудь личном божестве) и ко всему божественному. [ 3 ]
Так, в трактате «О героическом энтузиазме», Бруно пишет следующее:
«Всякая любовь (если она героическая, а не чисто животная, именуемая физической и подчиненная полу, как орудию природы) имеет объектом божество, стремится к божественной красоте, которая прежде всего приобщается к душам и расцветает в них, а затем от них, или, лучше сказать, через них сообщается телам; поэтому-то благородная страсть любит тело или телесную красоту, так как последняя есть выявление красоты духа. И даже то, что вызывает во мне любовь к телу, есть некоторая духовность, видимая в нем и называемая нами красотой; и состоит она не в больших или меньших размерах, не в определенных цветах и формах, но в некоей гармонии и согласности членов и красок. Это показывает известное, доступное чувствам, родство тела с духом у более острых и проницательных умов».  [ 1]
Бруно весьма красноречиво рассуждает и о двух типах  Амура - возвышенном и низменном. Созерцание тоже двух родов: "Всякая  любовь  происходит  от  созерцания:  умопостигаемая  любовь  -   от созерцания умственным путем; чувственная - от созерцания чувственным путем". Поэтому  любовь  есть  созерцание,  а  высшая  любовь,  будучи божественной, направляется к умопостигаемому предмету. В другом месте  Бруно говорит о трех типах интеллекта: чистейшем, или небесном, демоническом, или героическом, и низшем, человеческом.
По Бруно, существуют два типа  энтузиазма.  Одни  энтузиасты  "показывают только слепоту,  глупость  и  неразумный  порыв,  похожий  на  бессмысленную дикость".  Другие   же   энтузиасты   "пребывают   в   некоей   божественной отрешенности, благодаря чему кое-кто из них действительно становится  лучше обыкновенных людей". Итак, энтузиазм  есть  любовь  к  божественному.  Но  и такого рода энтузиазм тоже бывает двух родов: один более пассивный, а другой более активный.
Таким образом, героический энтузиазм, по Бруно, ни в каком случае не есть только чисто духовное чувство и только чисто духовный  порыв.  Наоборот,  он охватывает также и все телесное, зажигая его своим духовным огнем,  и  через эту  телесность  он  впервые  только  и  становится  в  подлинном   смысле героическим.
Подобного рода рассуждения Бруно свидетельствуют о  тщательно  проводимой последовательности  его  пантеизма.  Раз  все  одушевлено  и  раз   всеобщее  одушевление - это и есть божество, то ясно, что правильное стремление к телу есть стремление к божеству, а правильное стремление к божеству  обязательно есть также стремление и к телу, а это  значит,  и  к  душе,  поскольку  душа неотделима от тела, и к чистому разуму, который тоже неотделим ни  от  тела, ни от души, ни от космоса.
Пантеистически  трактуемый принцип  "все  во  всем"  тоже  имеет  основное  значение   для   постижения окончательной сущности героического энтузиазма. У Бруно мы постоянно находим
страстную полемику против изолированного т ела с его скотскими страстями. Та любовь, которую он проповедует, не имеет ничего общего с животными страстями тела, изолированного от души, от разума и от божества.
   Любовь,  которая  проявляется  в  героическом  энтузиазме,  имеет   своим бесконечным объектом божество. Но, будучи связана с телом, она несет с собою и все телесные мучения, хотя и в преображенном виде.
   Не будем удивляться и тому, что героический энтузиазм  и  лежащая  в  его основе любовь к бесконечному ставят любящего, по Бруно, вне  мира. И это не есть монастырское отшельничество и аскетизм,  но  сплошное полыхание телесных страстей в их преображенно-божественном виде. [3]
   В общем героический энтузиазм у Бруно не прельщается  текучим  настоящим, но всегда припоминает вечное, всегда преобразует человека и пробуждает в нем память  о  вечном  свете. 
Бруно не боится никаких  крайностей  при  обрисовке  своего  героического энтузиазма. Последний у него не только божествен, но прямо становится богом.
Вот, например, что он пишет о  своем  героическом  энтузиазме:  "Он  становится  богом  от   умственного прикосновения к этому божественному объекту, и... его мысль  занята  только божественными вещами, и он высказывает  нечувствительность  и  бесстрашие  в  телах, которые обычно больше всего воспринимаются чувствами и  больше  всего волнуют людей; потому-то он ничего не боится и из любви к божественному    презирает другие удовольствия и совсем не думает о жизни. Это - не ярость темной  жизни,   которая,   не   раздумывая,   не   рассуждая,   пренебрегая
осторожностью, заставляет его блуждать по воле случайностей в порывах  хаоса бури наподобие  тех,  которые,  преступив  и звестные  законы  божественной Немезиды, осуждены на истребление фуриями и поэтому взволнованы  диссонансом как телесным в виде соблазнов, разрушений и болезней, так и духовным в  виде нарушения гармонии сил познавания и желания. Напротив, это  -  огонь,  зажженный в душе солнцем ума, и божественный  порыв,  расправляющий  его  крылья"
Героический энтузиазм влечется прямо к солнцу ума. Поэтому он и сам полон света, он - "чистопробное золото". Он есть внутренняя  гармония. 
В заключение мы должны сказать, что эстетика  героического  энтузиазма  у Бруно есть одно из самых замечательных явлений в  истории  эстетики  вообще.
Как пишет А.Ф. Лосев, характеризуя эстетику Бруно: «Это вполне оригинальная эстетика Ренессанса, но уже на путях его разложения,  поскольку вместо личностно-материального понимания бога и мира здесь осталась  только одушевленная  и  в  то  же  время  материальная  Вселенная.
Это  предвещало последующие материалистические концепции, но такая эстетика ничего общего  с ними не имела».

0

7

Итак, Бруно усматривал цели философии в познании не сверхприродного Бога, а природы, являющейся «Богом в вещах». Разделяя космологическую теорию Н. Коперника, оказавшую на него огромное влияние, Бруно развивал идеи о бесконечности природы и бесконечном множестве миров Вселенной, он рассматривал диалектические идеи о внутреннем родстве и совпадении противоположностей.
В бесконечности,  согласно Бруно,  отождествляясь,  сливаются прямая и окружность, центр и периферия, форма и материя. Основной единицей сущего является монада, в деятельности которой оказываются слиянными телесное и духовное, объект и субъект. Высшую субстанцию составляет «монада монад», или Бог. Как, целое она проявляется во всем единичном по принципу «все во всем».
Воззрения  Джордано Бруно (1548-1600), являющегося философом и поэтом, характеризуются как пантеизм (pan –Все и   theos- Бог) – философское учение, согласно которому Бог отождествляется с мировым целым.

В этом мировом целом мировая душа и мировой божественный разум совпадают. Оформлению пантеистической натурфилософии во многом способствовало знакомство Джордано Бруно с воззрениями Николая Кузанского: Бруно усматривал цели философии в познании не сверхприродного Бога, а природы, являющейся «Богом в вещах».  Разделяя космологическую теорию Николая Коперника, оказавшую на него огромное влияние, Бруно развивал идеи о бесконечности природы и бесконечном множестве миров Вселенной. В безмерном лоне бесконечной Вселенной возникают, развиваются, уничтожаются и снова рождаются бесчисленные миры. Наша Солнечная система – лишь одна из бесчисленного множества других, подобных систем.» «Существуют бесчисленные солнца, бесчисленные земли, которые кружатся вокруг своих солнц, подобно тому, как наши семь планет кружатся вокруг Солнца» - писал Джордано Бруно в книге « О бесконечности, вселенных и мирах.» Так идеи Джордано Бруно и его предшественников Николая Кузанского и Коперника заложили основы для развития философии и естествознания  Нового времени.     
     
           Единство и бесконечность   мира, его несотворимость и неуничтожимость – таковы исходные посылки философии итальянского мыслителя Джордано Бруно. На этом базируется его космологическое представление. Бруно открыто порывает с теоцентрической  концепцией устройства мироздания. По его мнению, движущаяся вокруг своей оси и вокруг Солнца Земля – лишь ничтожная пылинка в беспредельном  мироздании.  Земля не может быть центром Космоса, потому, что в мире вообще нет ни центра, ни границы. Понятие «вверх», «низ» и им подобные применимы лишь к отдельным, ограниченным и временным системам, но не к Космосу, вечному и бесконечному.
Пантеизм Джордано Бруно – самая радикальная, последовательная и бескомпромиссная из всех натурфилософских систем итальянского Возрождения. Продолжая и развивая многие из прогрессивных тенденций, отмеченных нами у Помпонацци, Мандзолли, Телезио, Патрици, он и в постановке, и в решении кардинальных философских проблем пошел значительно дальше своих предшественников. Именно этим характером его “философии рассвета”, а не случайным стечением внешних обстоятельств объясняется непримиримый конфликт Ноланца с современным ему христианством, как католическим, так и реформационным, со схоластической философией и университетской наукой. Этим объясняются его трагическая судьба и историческое значение его натурфилософии для последующего развития философской мысли.
Натуралистический пантеизм Джордано Бруно нашел свое продолжение и развитие в материалистической трактовке пантеизма в философии Б. Спинозы. Его учение о монадах было воспринято Лейбницем. Чрезвычайно велико воздействие его космологических идей на последующее развитие естествознания и материалистической философской мысли. Однако глубокая диалектика совпадения противоположностей не была воспринята метафизическим материализмом XVII–XVIII вв., и лишь немецкий классический идеализм обращается к этой стороне философского наследия Джордано Бруно. Антихристианские тенденции философии Бруно были использованы и продолжены европейским атеистическим свободомыслием XVIII–XIX вв., а этика героического энтузиазма, столь неразрывно слитая с личностью и подвигом мыслителя, оказала влияние на выработку свободных от религии учений о нравственности.
Этическое воззрение Бруно заключаются в утверждении «героического энтузиазма», безграничной любви к бесконечному.  Это уподобляет людей божеству, отличает их как подлинных мыслителей, поэтов, героев, которые возвышаются над размерной повседневностью.
Идеи Бруно оказали влияние на таких мыслителей, как Б.Спиноза, Г.Лейбниц,  Ф.В.Шеллинг и др.

СПИСОК  ЛИТЕРАТУРЫ

     1. Джордано Бруно  «О героическом энтузиазме».
             http://www.newacropol.ru/library/Bruno/

      2. А.Х. Горфункель. Философия эпохи Возрождения.
           http://www.twirpx.com/file/19745/

      3. А.Ф. Лосев. Эстетика Возрождения.
           http://www.koob.ru/books/estetika_vozrojdeniya.rar

      4. Краткий очерк истории философии.
                           Изд. Социально-политической литературы. М. 1960.

   5. А.Г. Спиркин. Философия. Гардарики. М. 2005.

  6. Философский энциклопедический словарь.
                                                    М. «Советская энциклопедия» 1983.

  7.История свободомыслия и атеизма в Европе.
                        Под. ред. Н.П. Соколова. М. «Мысль» 1966.

  8.  Журнал. «Человек без границ».
  http://www.manwb.ru/articles/philosophy … uno_NGrot/
                                                                                                  (31.03.09).

0