Наследие предков

Объявление

Форум посвящен изучению традиций, религий, верований, религиозно-мистических течений Античности, Древней Руси, Германо-скандинавской мифологии и эпосу, религиозно-мистическим течениям Германии первой половины 20 века, а так же проблемам современного развития новых религиозных течений.

При использовании любого материала с нашего форума, обязательно размещайте ссылку на наш ресурс. Это поможет развитию форума, привлечению новых людей, а так же популяризации авторских работ наших уважаемых авторов. Спасибо.

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.



ULTIMA THULE

Сообщений 1 страница 2 из 2

1

ULTIMA THULE И НОРДИЧЕСКАЯ ТРАДИЦИЯ В ЕВРОПЕЙСКОЙ КУЛЬТУРЕ

В Средние века и затем в эпоху Возрождения перешли как романтическая, так и реалистическая традиции античности о Туле. Так, в средние века разрабатывалась любовная тематика, связанная с Туле. В средневековом романе «Ланцелот», сочиненном в конце XII в. и известном по немецкому переводу Ульриха Зацикхофена, имеется эпизод, главным героем которого является Ланцелот. «Руадюран встретил в лесу ужасную змею, которая умоляла его, чтобы он ее поцеловал. Руадюран отказался. Многие рыцари Артура приходили с тех пор искать змею, но в испуге бежали при виде ее. Ланцелот отправляется в лес, и когда появляется монстр, он, не колеблясь, по просьбе змеи целует ее. Тогда змея становится женщиной удивительной красоты: это была Элидия, дочь короля острова Туле; она была осуждена быть змеей, пока лучший рыцарь мира не поцелует ее» . Здесь так же, как в одной из групп античных текстов, связанных с фантастической традицией о Туле, остров Туле является местом, где совершаются необычайные приключения и действует влюбленная пара. Кроме того, этот пример интересен еще и потому что, как мы видим, Туле включена в цикл романов Круглого стола и тем самым в кельтский мир эпохи Средневековья. В то же время вполне реалистическая проблема лока­лизации Туле волновала европейский мир с эпохи Средневековья и далее. Еще в 825 г. ирландский монах Дикуиль высказал предположение, что Туле - это Исландия. С Исландией идентифицировал Туле автор одной из латинских историй скандинавского Севера, которые писались в эпоху крестовых походов. Это был Саксон Грамматик (XIII в.). Его труд «Деяния датчан» представлял необычайно разнородную компиляцию мифологических, фольклорных, поэтических, а также реальных сведений. Реалистическое описание Туле, основанное на свидетельстве Прокопия, дал шведский епископ Олаус Магнус, написавший в 1555 г. «Историю северных народов». Его работа была выдающимся явлением для своего времени. Дж. Гренланд пишет, что идея Олауса Магнуса охарактеризовать северные народности, описывая их занятия и их природное окружение, была новой и независимой и «он реализовал ее с такой энергией, что его "История Северных народов" стала памятником скандинавам на заре эпохи, которую мы называем "новой" и первым подлинным источником нашего знания нордической жизни этого времени».

Поиски Туле были особенно актуальны в век Великих географических открытий, и тогда в географических трудах использовали не только реалистическую, но и поэтически-романтическую античную традицию о Туле. Эрудиты этого времени были особенно поражены свидетельством Сенеки о Туле:

«Пролетят века,  и наступит срок,

Когда мира предел разомкнет Океан,

Широко простор распахнется земной,

И Тефия нам явит новый свет,

И не Туле тогда будет краем земли».

Ему придавали пророческий характер, а новые земли философа соотносили конечно лее с Америками. Так, космограф Франсуа де Бельфор приводит стихи Сенеки, когда он описывает «земли, открытые в наше время»: «Эти стихи очевидно открывают и предсказывают то, что случилось в наш век».

Однако в средние века и в эпоху Возрождения особенное значение и развитие получила традиция, идущая от приводившегося выше текста Плутарха, в котором Туле-Огигия представлена сакральным центром, распределяющим сокровенные знания, а также изначальной родиной совершенного человечества, переживающего «золотой век», «потерянным раем», воспоминание о котором сохраняют все мифологии, какие бы названия они ему ни давали. Туле, самая северная из земель, а также те реальные или фантастические страны, с которыми она отождествлялась, оказываются в центре нордической традиции, согласно которой (особенно в кельтско-скандинавском ее варианте) север и северные созвездия рассматриваются как средоточие и зенит интенсивной жиз­ненности, а юг соответственно как надир и область более viли менее абсолютной смерти.

Ориентация нарастающей жизненности идет снизу вверх (юг - север): корни мирового древа Иггдрасиль тонут в бездонной мгле, крона расцветает в живых северных звездах. Подобную мысль можно отыскать и в иудео-христианских источниках. Согласно Каббале, древо жизни находится на севере парадиза. Аналогична географическая ситуация Палестины, вытянутой точно по линии север - юг: на севере - гора Гермон, на юге - Мертвое море. По магическим воззрениям, за крайним арктическим барьером лежат неведомые страны, в которых жизненные процессы развиваются гораздо энергичней, чем в центральных и южных районах Земли.

В случае с Туле можно видеть, как от текста к тексту оформляется образ северной страны, которой чрезвычайно трудно достигнуть, но в которой собраны все мыслимые и немыслимые блага первозданного райского места. Речь идет об исторических текстах и текстах по реальной географии и в то же время о сочинениях по магической географии, о средневековом эпосе, особенно о цикле романов Круглого стола.

Саксон Грамматик, который в одной из глав VIII книги своего сочинения вполне реалистически идентифицирует Туле с Исландией, в другой главе рассказывает уже сказочную историю о далеком острове. Речь идет о Гормоне, сыне Гаральда, который в отличие от других королей предпочитал совершенствовать силу духа исследованием секретов мироздания, а не применением оружия. Его душа жаждала заглянуть поглубже в чудеса: или в те, которые он сам испытал, или в те, которые были ему известны по слухам. И, желая увидеть все чуждое и необычное, он считал, что должен, прежде всего, проверить историю, слышанную им от жителей Туле, о царстве некой Геруты. Они хвастались, утверждая уже за пределами вероятия, что в этой стране собраны груды сокровищ, но дорогу преграждают опасности, которые едва может преодолеть смертный человек: «Ведь те, кто пытался это сделать, рассказывали, что нужно переплыть Океан, ко­торый обтекает землю, оставить позади солнце и звезды, плыть в бесконечном, пустом пространстве хаоса и, наконец, прибыть в землю, где нет света и царит вечная ночь». Этот текст уже создает образ сказочной страны сокровищ, но в то же время подчеркивает трудности и опасности пути, который ведет в северную обетованную землю.

О трудности и необычайности пути, ведущего в Туле, мы узнаем и из другого текста. Арне Сакнюссем, знаменитый исландский алхимик XV в., воспетый Жюлем Верном в «Путешествии к центру Земли», написал несколько работ, посвященных магической географии Севера. До настоящего времени дошло только несколько фрагментов его книг, сожженных на костре. Интересен сохранившийся отрывок из его сочинения «Туле и другие места»: «Где искать Туле? Всюду и нигде. Или ты думаешь, что выход из подземелья, скованного демоническими звездами, ты отыщешь с помощью меча и компаса?.. Ты проплывешь проливом Норт-Минч, и потом копье Скаффинов укажет путь к истинному солнцу... в гигантской ледяной горе. Дотронься острием копья, и гора рассыплется, и откроется путь к первой обитаемой земле. Дерзай и покоряй смерть» .

Произведение Арне Сакнюссема - это работа по сакральной географии. Однако Олаус Магнус, историк вы­сокого класса и реалистический географ, составивший великолепную по его временам карту Европейского Севера, тоже вносит свой вклад в создание сказочного образа «потерянного северного рая». Дав реалистическое описание Туле в первой книге своего сочинения, в одной из глав второй книги он отождествляет Туле с Гренландией и пишет, что в Гренландии целебный воздух и царит вечная весна.

Вообще в магической географии и в алхимии Гренландия является каким-то таинственным, высоким и светлым сим­волом. В алхимических трактатах встречаются, например, такие пассажи: «Над Гренландией горит звезда, луч коей в предрассветный час указывает путь в королевство белой лилии. Доступ к этому королевству охраняет зеленый лев. Из его пасти льется ядовитый витриоль. Если ты соберешь витриоль в свою реторту и не сожжешь стекла, крупинка света останется на дне реторты».

Формированию магических представлений о Севере и открытых там «райских землях» способствовали также романы «Круглого стола», особенно «Парцифаль» Робера де Барона. Он называл сине-золотую звезду Арктур «животворным солнцем Гелиодеи», «новым полюсом», на который указывает магическое копье. Далее поэт рассказывал о Гелиодее, которая представляла собой необъятный материк, и путь к нему знали мореплаватели Туле: «Корабль останавливается посреди океана, и даже ураган не в силах сдвинуть его. Сушу образуют застывшие сапфировые волны - там растут прозрачные деревья, плоды коих нет нужды срывать, ибо их аромат утоляет жажду и насыщает».

Сильную поддержку нордическая традиция получила в 1690 г., когда шведский естествоиспытатель Олоф Рудбек опубликовал объемистую работу «Атлантика или Манхейм», в которой доказывал, что Швеция была изначальной родиной мира, называемого греками Туле, Огигией, Гипербореей, Меропией, Садом Гесперид и особенно Атлантидой. И поэтому он отстаивал мысль, что роль народа, ведущего за собой человечество, до того времени приписывавшаяся евреям Библии, фактически принадлежала «его предкам» - готам. С другой стороны, оккультные науки, которые вновь набирают силу с конца XVIII в., также говорят о северном положении «потерянного рая» на основании несколько поспешного сравнения, так как в мифах различных цивилизаций рай помещается как раз на Севере, например, Туле тольтеков, кельтский Авалон, индийская Уттара-куру. В ряду традиционных центров, которые должны были обеспечивать сохранение и передачу эзотерических знаний посвященным, Туле с тех пор заняла почетное место, превосходя по значению даже Атлантиду, несмотря на высокий престиж, который придает Атлантиде текст Платона.

Высокий престиж Туле как сакрального духовного центра и ее кельтский характер до сих пор оказывают сильное влияние на европейскую художественную литературу. Норбер Рулан, автор написанного на античные сюжеты романа «Лавры пепла» (1984 г.), посылает своего героя, молодого Люция, современника Суллы, по следам Пифея. Тот пытается отыскать ULTIMA THULE, известную ирландцам, у которых он очутился; но оказывается, что для него она является недостижимым идеалом. Из текста романа становится ясно, что и для современных людей Туле сохраняет характер места, которого нельзя достигнуть, но куда они все время стремятся в поисках «абсолюта»: «Каждый из нас носит Туль-Аль в своем сердце. Туль-Аль это ... поиски абсолюта. На небе или на земле это надежда на вечность. В моей стране говорят, что гиперборейцы вечно молоды и что они близки к богам. Но мы не созданы для Гипербореи. Боги пытались нам это сказать... Солнце, которое светит в течение месяцев, лед, который приобретает форму гор, и море из льда... Эти тайны означают, что этот мир не является человеческим. Мы привлечены абсолютом, но мы не можем его узнать. Ни наше тело, ни наш дух не имеют для этого соответствующих средств. Когда мы к нему приближаемся, мы видим мельком странные миры, которые являются мирами богов или нашей мечты. Потом все исчезает...». Таким образом, так же как и во времена Арне Сакнюссема, Туле повсюду и нигде, она и есть в душе человека, или ее там нет.

Наконец, Туле, нордическая традиция и связанные ними представления и мечты о блаженном, первобытно состоянии, о «потерянном рае» стали предметом рассмо рения в творчестве одного из самых оригинальных мыслителей XX в., создателя теории традиционализма - Рене Генона (1886-1951). Эта теория получила название от слова «традиция», которым Генон обозначал особое философское понятие. Его разработке он посвятил всю свою жизнь. По мнению Генона, основополагающим принципом подлинной метафизики является принцип единства универсума. Из этого единства проистекает иерархическая соподчиненность различных форм действительности, т. е. истин, подчиненных принципам. Наш земной мир является лишь часть сложной системы универсума, но при этом он представляет собой не просто количественную частицу всей структуры, но уменьшенную проекцию архетипа-принципа, отраженную в ограниченном пространстве земной человеческой истории. В человеческом мире существует проявление единой истины и ее вторичных форм. Единой же истиной человечества является изначальная, примордиальная традиция, которая представляет сверхвременной синтез принципов и знаний, выработанных человечеством.

В вопросе о происхождении традиции, который некоторые исследователи считали восточным, а другие западным, Гене твердо придерживался мнения, что происхождение традиции не было ни восточным, ни западным, оно было «нордическим, а точнее полярным, о чем недвусмысленно утверждается в Ведах так же, как в других священных книга: В самом деле, земля, где солнце делало оборот вокруг горизонта не садясь, должна была быть расположена очень близко от полюса, если не на самом полюсе».

Представители традиционализма в противоположное «прогрессистскому», «однолинейному» ходу истории придерживаются циклической теории развития мира и человечества. Генон считал, что цикл в самом общем значении этого термина представляет процесс развития какого-либо состояния проявленного мира или, если речь идет о меньших циклах, процесс развития какого-либо из более или менее специализированных свойств этого состояния.

В соответствии с индуистской доктриной, всеобщий цикл, воплощающий процесс тотального развития какого-либо реализованного мира, Генон называл Кальпой. Циклы, которые разворачиваются внутри Кальпы, нашего времени называются Манвантарами. На этом уровне циклы имеют одновременно космический и исторический характер, так как они уже более конкретно относятся к земному человечеству, будучи в то же время связаны с событиями, происходящими за пределами нашего мира.

Манвантары состоят из семи двипа или районов, на которые разделен наш мир. Хотя в соответствии с точным значением слова, которыми их обозначают, двипа изображаются как острова или континенты, определенным образом расположенные в пространстве, в действительности же речь идет скорее о различных конкретных состояниях земного мира. Так, Джамбу-двипа представляет всю землю в ее теперешнем состоянии, а не только Индию, как это обычно считается. Джамбу-двипа располагается к югу от Меру, «осевой» горы, вокруг которой совершаются революции нашего мира. Меру символически идентифицируется с северным полюсом. Манвантара делится также на четыре периода (Yuga), в течение которых примордиальная традиция все более и более затемняется. Эти периоды на Западе называли «золотым», «серебряным», «бронзовым» и «железным» веками. Таким образом, циклическое развитие происходит в нисходящем направлении от высшего к низшему. По мысли Генона, причина этого заключается в том, что развитие проявленного мира с необходимостью предполагает ускоряющееся движение от порождающего принципа. Начиная с высшей точки, проявленность стремится вниз, причем, как это происходит в случае физических тел, скорость такого движения постоянно возрастает до тех пор, пока не достигнет предела. В начале цикла, который в греко-римской традиции отождествляется с «золотым веком», примордиальная традиция и представляющие ее принципы предстают во всей своей полноте. Этим определяется «первозданное» или «райское» состояние, которым наполнено начало цикла, когда все сущее воспринимается с точки зрения вечности . Общий принцип проявляется в виде духовного центра, укорененного в земном мире и представляющего собой сокровищницу священной примордиальной традиции. По мере прохождения цикла вследствие того, что его развитие идет по нисходящей линии, происходит затемнение духовного центра, и традиция утрачивается. В действительности высший центр, вечно хранящий традицию во всей ее полноте, находится вне зависимости от любых перемен внешнего мира. Просто подобно тому как земной рай сделался недостижимым, высший центр, который является некоторой аналогией рая, тоже может в течение какого-то времени не проявляться внешне. Тогда традиция, «утерянная» для большинства человечества, продолжает сохраняться лишь в некоторых строго замкнутых центрах, и большинство людей уже не соприкасается с ней сознатель­ным образом, как это имело место во «время оно».

Действительно, имеются описания сокровенных и труд­нодостижимых духовных центров, созданные в разных странах: это Агартха-Шамбала индуистской традиции, Салем «Град Мира», а также таинственный город Луз иудаистской традиции; это и реально существовавшие города, такие, как Лхасса, центр ламаизма, который напоминал подлинный центр мира, или Иерусалим, представлявший образ истин­ного Салема. Генон отмечает большое сходство в описаниях этих различных центров. «Единственное правдоподобное объяснение этого факта, - пишет он, - таково: если эти описания и впрямь относятся к различным центрам, то те могут быть лишь отражением единого и высшего центра, подобно тому как все обособленные традиционные формы являются, в общем, только видоизменениями великой первозданной Традиции».

Этот высший центр представляет собой подвижную точку, которая во всех традициях называется символическим «Небесным полюсом», отражением которого является «Полюс земной», связанный с ним «Осью мира». Разбирая символику «Полюса», Генон еще раз подчеркивает полярно-нордическое происхождение высшего духовного центра, хранящего примордиальную традицию. Он отмечает, что гора земного Рая идентична «полярной горе», которая под раз­личными наименованиями известна практически во всех традициях: это индусская гора Меру, персидский Алборж, Монсальват из европейских легенд о Граале, арабская гора Каф и даже греческий Олимп.

«Во всех этих случаях, - пишет Генон, - имеется в виду область, которая, как и земной Рай, стала недоступной для обычного человечества, и которой не страшны никакие катастрофы, потрясающие земной мир в конце определенных циклических периодов. Эту область поистине можно считать "горним местом"; к тому же, согласно некоторым ведическим и авестийским текстам, первоначально ее местоположение и действительно было полярным в буквальном смысле слова, и какие бы изменения ни претерпела ее локализация в течение различных фаз истории земного человечества, в символическом смысле она все-таки остается полярной, поскольку представляет собой не что иное, как подвижную ось, вокруг которой свершается круговращение вещей».

Из приведенных выше названий мест, в которые различные традиции помещают земной Рай и сакральный духовный центр нашей Манвантары, для выявления топогеографии духовного центра более всего дает гора Монсальват из кельтских легенд о святом Граале. Монсальват (буквально «Гора спасения») - это вершина, расположенная «на дальних рубежах, к коим не приближался ни один смертный», скала, вздымающаяся из моря в недосягаемых областях, за которыми поднимается солнце. Это одновременно и «полярная гора» и «Священный остров». Легко заметить, что это описание кельтского Монсальвата очень напоминает описания ULTIMA THULE, которые мы встречали в античных текстах.

Это сходство в свое время было отмечено Геноном, который писал, что «Огигия или скорее Туле была одним из главных, если не самым главным духовным центром определенного периода». Вообще Генон считал, что название Туле является, возможно, гораздо более древним наименованием великого духовного центра, чем те, которые дают все другие производные традиции. Он подчеркивал, что название Туле до наших дней встречается в самых различных точках Земли - от Центральной России до Центральной Америки. По мнению Генона, каждая из этих точек в более или менее отдаленную эпоху служила «местопребыванием духовной власти, являющейся как бы эманацией владычества первозданной Туле». В качестве примера Генон приводил мексиканскую Туле, основанную тольтеками, выходцами из Ацтлана, «земли среди вод», которую Генон считал Атлантидой .

Согласно Генону, тольтеки принесли имя Туле со своей прародины и дали его тому центру, который, возможно, должен был в какой-то мере заменить погибший материк. Однако, всем другим Туле, в том числе и Туле атлантов, Генон предпочитал  ULTIMA THULE - Туле гипербореев, о которой он писал, что она «и в самом деле представляет собой наивысший центр для человечества теперешней Манвантары. Именно она была тем "священным" островом, который первоначально занимал полярное положение не только в символическом, но и в буквальном смысле слова, в то время как все другие «священные» острова, повсюду обозначаемые именами со схожими значениями, были только образами этого острова».

Итак, ULTIMA THULE, казавшаяся древним самым север­ным, недосягаемым пределом реального обитаемого мира, пройдя через символизмы магической топогеографии, через попытки художественного истолкования, в теоретических построениях XX в. подтвердила свой статус высшего сак­рального центра, хранящего примордиальную традицию во всей ее первозданной чистоте.

Таким образом, мы наблюдали, как со времен античности от периода к периоду вокруг ULTIMA THULE, как ключевого географического понятия, накапливались, наслаивались и видоизменялись представления европейцев о Крайнем Севере, формируя сильную культурную, нордическую традицию, в которой смешиваются поиски реального географического знания о странах Крайнего Севера и элементы магической географии, мифологические мотивы и философские размышления нового времени.

Важным для темы нашего исследования представляется достаточно очевидный вывод, что в формировании нордической традиции присутствовала сильная кельтская струя. Еще Пифей, открывая Туле, слышал от своих информантов-кельтов как реальные сведения о самом северном острове, так и связанные с ним кельтские легенды. Вообще, как мы видели, кельтские мифы о Другом Мире лежат в основе целого синкретического направления античной идеализирующей традиции о Туле, в котором Туле оказывается одним из островов, расположенных на «Севере мира». Эти острова являются сакральными, инициирующими центрами, укрывающими богов кельтских мифов и принимающими друидов, желающих приобрести или пополнить свои знания.

Затем в эпоху Средневековья Туле была включена в цикл романов Круглого стола и тем самым - еще раз в кельтский мир. И, наконец, у Р. Генона, в творчестве которого Туле, нордическая традиция и связанные с ними представления о блаженном первобытном состоянии, о «потерянном рае», занимают важное место, ULTIMA THULE гипербореев, наивысший духовный центр человечества, тоже имеет кельтское происхождение.


/Приводится по изданию: Широкова Н.С. "Культура кельтов и нордическая традиция античности". СПб., 2000./

0

2

ПУТЕШЕСТВИЕ ПИФЕЯ И ОТКРЫТИЕ  ULTIMA THULE

Север всегда притягивал к себе человечество. Начало этого притяжения следует искать в античной и, может быть, в гораздо более ранних эпохах. По крайней мере, во времена античности уже сложилась и достигла достаточно высокой степени совершенства этнографическо-географическая картина представлений древних о северных странах. Она включала как сведения легендарной географии (например, сказание о походе аргонавтов или легенду об амазонках), так и реальные знания о географии ойкумены, в том числе и Севера, полученные в результате греко-финикийских плаваний, практического опыта греческой колонизации, военной и торговой экспансии во времена Александра Македонского и затем в римскую эпоху.

Географические открытия и научные исследования (например, принятое Аристотелем и развитое Дикеархом учение о шарообразности Земли) определили уровень географических трудов античности: «Географии» Эратосфена и «Географического руководства» Птолемея. М. Кэри и Е. Уормингтон, специалисты по античной географии, отмечали даже любопытную особенность влияния античной географии на географию нового времени, которая состояла в том, что географы нового времени преувеличивали ценность знаний античных географов по сравнению с их собственными. Так, на картах нового времени вплоть до XVIII века все снова и снова появлялись мифические географические названия (касающиеся в том числе и северных стран), почерпнутые из античных «Географий», которые, несмотря на научные достижения и реальный опыт исследования новых земель, так никогда и не освободились от мифологического материала.

В отечественной историографии имеется основательная работа, в которой собраны и исследованы знания древних о северных странах. Л. А. Ельницкий, автор работы, скрупулезно проследив развитие античной географической науки, и прежде всего географических знаний о северных странах, на всем протяжении античности (от древнейших представлений о северных странах через архаическую, классическую и эллинистическую эпохи - до конца античного мира), сделал вывод, что античная география всегда использовала и реальные, и мифологические сведения о мире.

Так, ее характерной чертой являлось «присваивание» мифологических наименований вновь открываемым местностям или новым этнографическим явлениям. Затем, по мере расширения рамок известного грекам мира, происходившего в процессе греческой колонизации, мифические наименования начинают отступать к наиболее отдаленным, периферийным районам ойкумены. При этом наблюдается перенесение одних и тех же названий на различные географические объекты и тем самым перемещение наименований рек, племен, населенных пунктов и даже горных хребтов. Естественно, что при таких условиях сведения о географии окраинных областей древнего мира отличались семантическое неопределенностью. Поэтому Л. А. Ельницкий, исследую представления древних о северных странах, ставит перед собой задачу выявить «рациональное зерно в различного рода древних мифологизациях, затемняющих и искажающие географическую картину малоизученных греками стран».

Это, несомненно, важная научная задача, но она узка. За ее пределами оказываются разнообразные явления психологии, идеологии, философии, с которыми, помимо реальных географических знаний, связаны представления античности о Севере. Эти представления способствовали открытию иной культурной традиции - нордической, которая в последующие эпохи включила в себя и элементы магической географии, и практические сведения о северных странах, так необходимые для мореходов в век Великих географических открытий, и теоретические построения мыслителей нового времени, и тщательные археологические исследования в странах Северной Европы.

В античности существовало географическое понятие, сыгравшее первостепенную роль в определении нордической традиции: это - остров Туле, представлявший, по мнению древних, крайний северный предел обитаемого мира (ULTIMA THULE). Заслуга открытия Туле принадлежит, как известно, великому массалиотскому путешественнику и исследователю Пифею, жившему в IV в. до н. э. Пифей совершил беспримерное по тем временам плавание, ставшее одним из величайших периплов древности. Он вышел из Массалии (совр. Марсель), прошел через Геракловы столбы (пр. Гибралтар), обследовал побережье Испании, следуя по Бискайскому заливу, затем побережье Франции. Выйдя к берегам Бретани, Пифей затем направился к Британским островам. От мыса Белериум (совр. Ленде Энд) он сделал полный круг вдоль британского побережья, возвратившись в свою отправную точку. По пути от северного берега Шотландии, Пифей прошел до острова Туле. Затем он вышел в Северное море, обогнул Кимврский полуостров (совр. Ютландия), дошел до Балтики и вернулся в Гадес (совр. Кадикс). Его путешествие от Массалии до Гадеса насчитывает от 7000 до 7500 миль. М. Кэри и Е. Уормингтон отмечают, что перипл Пифея был подвигом, вполне сравнимым по смелости предприятия с путешествием Христофора Колумба, хотя Пифей никогда не терял, так сказать, землю из виду. Если же рассматривать пройденное расстояние, то оно превосходит знаменитое плавание 1492 года. Поэтому М. Кэри и Е. Уормингтон считают, что Пифей «имеет больше всех прав быть помещенным среди самых великих исследователей даже современной эпохи». Кроме того что Пифей был великим путешественником, он был также большим ученым. Результаты своей экспедиции он изложил в большой работе «Об Океане». Пифей был выдающимся астрономом и математиком. Гиппарх обвинял Эвдокса Книдского в ошибке, когда тот утверждал, что имеется некая звезда, всегда остающаяся на том же самом месте, которая и является полюсом мира. Для опровержения этого ошибочного положения Гиппарх использовал астрономическое наблюдение Пифея, определившего, вопреки мнению Эвдокса, на небе точку Северного полюса, в которой нет никакой звезды, но которая образует со смежными звездами почти правильный четырехугольник. Этими звездами были «р» Малой Медведицы, а также «а» и «к» Дракона. Точка Северного полюса в середине IV в. до н. э. была ближе к звезде «Р» Малой Медведицы, тогда как сейчас она удалена от звезды «а» этого созвездия на градус. Оставляя в стороне эти астрономические тонкости, отметим, что Гиппарх, самый великий астроном античности, принял поправку, сделанную Пифеем. Пифей также вычислил широту Марселя (др. Массалии) с точностью до нескольких минут (43° 3' вместо 43° 17'). Вдобавок к большим познаниям в астрономии и математике, которые признавали за ним античные авторы, Пифей был одним из самых крупных физиков своего времени. Г. Брош, самый скрупулезный исследователь путешествий и научного творчества Пифея, написавший о нем капитальную работу, приписывает Пифею создание неординарной теории морских приливов и отливов. Считается общеизвестным, в соответствии со свидетельствами Плутарха и Псевдо-Галена, что Пифей установил соотношение морских приливов и отливов с фазами луны. Г. Брош, однако, считает это сообщение недостаточным и эту недостаточность относит за счет некомпетентности в этих вопросах Плутарха и Псевдо-Галена, которых он называет «эти два компилятора». Для раскрытия теории Пифея Г. Брош использует три других текста. Два из них принадлежат Страбону. В первом Страбон рассказывает, что Эратосфен, описывая изменение направления течения в Мессинском проливе, которое происходит четыре раза приблизительно в течение каждых 24 часов, связывает это явление с приливами и отливами в океане и отмечает их точное соответствие с суточным движением луны вокруг земли. По мнению Г. Броша, Эратосфен, который никогда не видел океана, говорил об океанских приливах и отливах, полагаясь на реляцию Пифея, за исключением которой у него не было других источников по этим вопросам. «Таким образом, - замечает Г. Брош, - именно Пифею мы должны приписать это восхитительно ясное и точное описание прилива и отлива в их соответствии с суточным движением луны». Однако теория Пифея была значительно шире той ее части, которую Эратосфен сделал своей. Плутарх и Псевдо-Гален сообщают (недостаточно владея материалом), что Массалиот установил связь между приливами и фазами луны, однако в теории Эратосфена речь идет не о месячных фазах луны, а только о ее ежедневном движении. Соотношение приливов и отливов с месячными фазами луны объясняется в другом тексте Страбона, в котором он излагает теорию Посидония по этому поводу: приливы и отливы бывают особенно сильными во время новой и полной луны и наоборот убывают, когда она находится в первой и последней четверти. Открыл ли это сам Посидоний? А может быть, он это сказал, следуя за Пифеем? Вполне вероятно, что можно ответить утвердительно на второй вопрос. Известно, что Пифей занимался проблемами соотношения приливов и отливов с фазами луны. Чтобы уточнить сделанные наблюдения, он имел в своем распоряжении, по крайней мере, шесть месяцев плавания по океану. Посидоний же ограничился тем, что провел какое-то время в Гадесе. Как справедливо заметил Г. Брош, «все, что можно приписать Посидонию, это краткую проверку закона, открытого Пифеем. Его короткое пребывание в Кадиксе не позволяло ему большего» .

Однако имеется третий элемент в законе о морских приливах и отливах - это их годичный ритм. Их амплитуда зависит еще от времени года, находясь в связи с солнцестояниями и равноденствиями. Открыл ли Пифей и этот годичный ритм? Сохранился текст Плиния, который, по-видимому, позволяет ответить утвердительно на этот вопрос, используя те же доводы, что и в предыдущем случае. Плиний пишет, что океанские приливы бывают особенно высоки в период осеннего равноденствия и особенно низки в период летнего солнцестояния. По мнению Г. Броша, это наблюдение не могло принадлежать лично Плинию, у которого не было никакого морского опыта, в то время как Пифей прямо наблюдал приливы осеннего равноденствия и летнего солнцестояния на тысячах километров в Атлантике. К тому же, находясь в пути, он был сосредоточен на этом феномене. «За этой фундаментальной страницей Плиния, - пишет Г. Брош, - лучшей, которую нам оставила античность по поводу морских приливов и отливов, стоит очевидно и прежде всего Пифей, который к тому же прямо упомянут в этом отрывке Плиния» .

Однако первооткрывателя, которому доверяли лучший астроном и лучший географ античности, постигла, по замечанию Л. А. Ельницкого, «жестокая и странная судьба». Античность в целом не воздала ему должного. Главные источники, посвященные Пифею, и такие большие авторитеты, как Полибий и Страбон, не только высказали сомнение в правдивости рассказов Пифея и в самой вероятности его путешествия, но и прямо объявили его лжецом. Из двоих более осторожен Полибий. Полибию кажется невероятным, чтобы простой человек и к тому же бедный мог преодолеть такие большие расстояния, и плывя по морю, и путешествуя по суше. Сам Страбон категорически утверждает, что Пифей оказался самым большим лжецом, что он рассказывал ложные вещи об известны: странах и очевидно, что он еще больше выдумывал о тех которые удалены от всего остального мира. Эти  сообщения  древних  поставили  перед  современной наукой фундаментальный вопрос:  совершил ли Пифей в самом деле свой перипл или  «он сочинил из фрагментов и отрывков,  заимствованных там и сям, и из роскошных образов своего собственного воображения фантастическую сказку морехода?» В отличие от античности современности встала  на  защиту  великого  массалиота.   Г.   Брош,   самьл большой апологет Пифея, защищает его от инвектив Полибия искренне  и  непосредственно,   переходя,   так   сказать,   «на личности». Он недоумевает, как Полибий, два века спустя оказавшись в Массалии в компании Сципиона Африканскогс и   сам   признаваясь,   что   им   не   могли   сообщить   ничего достоверного  о  знаменитом  путешествии  Пифея,  мог тем не менее получить достоверные сведения, что Пифей был беден.   По  мнению  Г.   Броша,  истина состоит  в  том,  что Полибий, историк и географ, гордый своими собственными путешествиями и чрезвычайными способностями к наблюдению, которые принесли ему дружбу выдающегося римского полководца, отказывался допустить, чтобы неизвестный массалиот, который не пользовался такой могущественной поддержкой и,  следовательно,  а рпоп был простым частным лицом без средств, мог увидеть в десять раз больше стран, чем   он  сам.   Г.   Брош   полагает,   что  в  действительности Пифей,   который  до   путешествия   посвящал   свою   жизнь долгим и трудным астрономическим наблюдениям, должен был обладать некоторым состоянием, чтобы иметь возможности для занятий такого рода.

В защиту Пифея от нападок Полибия выдвигались и более объективные возражения. Для массалиотов, которые вели торговлю с североевропейскими племенами, предприятие Пифея имело вполне реальную почву и большой практический смысл. Поиски собственных путей к британскому олову и балтийскому янтарю сулили огромные выгоды. Поэтому на осуществление плавания, имевшего целью открыть и исследовать северные страны, массалиотами могли быть отпущены достаточные средства, и предприятие Пифея могло осуществляться не как личная затея частного человека, а как государственное и коммерчески важное начинание одного из крупнейших колониальных центров греческого Запада.

Нападки Страбона на Пифея Г. Брош объясняет «яростной враждебностью кабинетного географа, потесненного в своих теориях наблюдениями навигатора». Самое серьезное обвинение против Пифея - это обычное для него преувеличение расстояний. Так, он дает преувеличенные размеры Англии. Вычислив длину ее побережий последовательно как 7500, 15000 и 20000 стадий (825, 1650 и 2200 миль), он обобщает ее периметр до 42500 стадий (4675 миль), т. е. вдвое больше реальной цифры.

Защищая Пифея, высказывали предположение, что эти меры были даны им в «парусных днях» и что позднее Диодор перевел их в стадии, используя для уменьшения ложный масштаб. Но какой масштаб мог дать двойное увеличение мерам Пифея? Во всех случаях он сильно преувеличил размеры Англии.

Однако, прежде чем дискредитировать его за это, следует вспомнить, что древние навигаторы не имели ни одного инструмента приемлемой точности для вычисления морских расстояний. Геродот преувеличивает длину Черного моря (11000 стадий вместо 6000), Плиний длину Азовского моря (периметр Азовского моря 1400 миль вместо приблизительно 500), а Неарх расстояние от Индии до Персидского залива (22700 стадий вместо 11000) почти в тех же самых пропорциях, что Пифей «раздувает» Англию. Однако из этого никто не делает вывод, что греки не исследовали Черное и Азовское моря, и не утверждает, что Неарх сжег свои корабли и вернулся из Индии земным путем. Следовательно, обвинение, выдвинутое против Пифея, не имеет большого веса. Наоборот, его свидетельства о морских те­чениях и других аспектах жизни моря, о природе различных стран и нравах их обитателей не только совершенно точны, но могли быть получены только в результате личного наблюдения. Рассказу Пифея может недоставать точности в деталях, но в целом это описание истинного морского путешествия.

Важным является вопрос о целях грандиозного морского путешествия, предпринятого Пифеем. М. Кэри и Е. Уормингтон, обсуждая, каковы были цели и мотивы путешествий античности в целом, отмечают большое различие между целями древних путешественников и путешественников последующих эпох. Они считают, что в более поздние времена путешественники были в большей степени идеалистами, в то время как их предшественники стремились к результатам почти исключительно материальным. Нельзя, конечно, отрицать, что приманка коммерческого выигрыша проходит красной нитью через всю историю географических открытий или что некоторые путешествия нового времени были предприняты с военной или политической целью. Тем не менее характерной чертой путешествий и открытий периода Средних веков или эпохи Великих географических открытий являлось то обстоятельство, что они особенно вдохновлялись религиозными или научными мотивами.

Религиозный миссионер был типичной фигурой среди первооткрывателей Средневековья, которые отваживались пускаться в путешествия по незнакомым землям. В эпоху Великих географических открытий в религиозных мотивах также не было недостатка. Вместе с мотивами светского характера они воодушевили Генриха-Мореплавателя, Колумба и многих других. Научные же мотивы являлись скорее следствием, чем целью путешествий Средневековья, но они стали играть большую роль в географических исследованиях нового времени. А с тех пор как капитан Кук был послан на Таити, чтобы там наблюдать проход планеты Венеры, научное наблюдение стало главной целью географических исследований.

Мотивы же древних путешественников имели главным образом материальный характер. Большая часть из них не ставила перед собой другой цели, кроме стремления приобрести богатство. К этой цели их влекли равным образом правдоподобные сообщения о больших состояниях, приобретенных путешественниками в чужих странах, и рассказы о сказочных Эльдорадо, ожидающих своих первооткрывателей далеко от известных дорог. Как справедливо заметили М. Кэри и Е. Уормингтон, это стремление к материальным благам не следует приписывать какому-то особенному корыстолюбию древних.

Причина скорее заключалась в суровых условиях жизни двух главных наций античности, более всего склонных к путешествиям и исследованиям (финикийцев и греков). Как известно, и те и другие жили в гористых странах, где поселения могли располагаться только на узкой полосе прибрежных равнин. На этих территориях культурная граница была быстро достижима. А избыточное население было вынуждено идти «или в моря или под землю». Таким образом, вынужденные необходимостью, люди античности отправлялись на поиски более обширных пространств обрабатываемой земли, металлоносных зон, интернациональных рынков. Среди путешественников нового времени их сравнивают с португальцами и голландцами, которых в путешествия равным образом толкало давление их избы­точного населения. Религиозные мотивы, наоборот, нисколько не способствовали проникновению в неисследованные районы земного шара в эпоху античности. Религиозная пропаганда играла гораздо меньшую роль в политеистических цивилизациях, чем у евреев, мусульман и христиан. Кроме того, миссионеры шли не к крайним оконечностям, но скорее к центральным районам известного мира. Евреи, христиане, почитатели Исиды, Митры или Кибелы - все искали своих прозелитов в самом сердце античных цивилизаций. Если обратиться к научным мотивам, то следует сказать, что чистая любовь к науке мало значила для римлян и ничего не значила для финикийцев, «которых еще никто не смог обвинить в бескорыстных мотивах». Однако нельзя сказать, что научный интерес отсутствовал начисто у древних путешественников. Например, для греков, отцов географической науки, простое любопытство уже было мощным побудительным мотивом. Солон Афинский был одним из первых путешественников, которые посещали Египет из интереса к его местностям и достопримечательностям. Немного позднее греческие первооткрыватели устремились искать археологические следы Аравии. Известно также, что Александр Великий считал одним из плодов своих побед сведения о фауне и флоре новых стран, полученные в результате его походов. Однако даже у греков путешествие с научной целью был все-таки большой редкостью.

На фоне этого общего рассмотрения особенностей и побудительных мотивов античных путешествий фигура Пифея, цели и задачи его экспедиции кажутся особенно интересными. Как и в общем случае, в основе экспедиции Пифея лежали материальные интересы. Но это были интересы не частного характера, а более высокого, государственного порядка. Весьма вероятно, что начальная цель его путешествия состояла в том, чтобы разорвать монополию атлантической коммерции, которую удерживали карфагеняне. Для своего родного города Массалии он стремился найти новые дороги, ведущие к британскому олову и балтийскому янтарю. Поэтому во время своего путешествия Пифей осмотрел месторождения олова в Корнуоле, описав шахтеров этой страны и их работу следующим образом: «На британском мысе, который называется Белерион, местные жители особенно гостеприимны, и благодаря общению с чужеземными купцами их нравы совсем смягчились. Они добывают олово, искусно обрабатывая содержащую его руду. Это месторождение скалисто, но содержит земляные участки, в которых прорывают галереи. В них плавят руду и получают чистое олово. Измельчив олово и придав ему форму астрагалов (игральных косточек), перевозят на соседний остров, названный Иктис. Они ждут, чтобы прилив, удаляясь, высушил пролив, и транспортируют олово, доверху нагрузив повозки» .

В поисках янтаря Пифей посетил прибалтийские страны. Плиний сообщает, что, по словам Пифея, германское племя гутоны живет на низменном и заливаемом приливом побережье Океана (Северного моря). Это побережье называется Ментономон и тянется на шесть тысяч стадий. На расстоянии одного дня плавания от этого побережья находится остров, на который в весеннее время волны выбрасывают янтарь, происходящий из «свернувшегося» моря. Жители острова употребляют его в качестве топлива и для продажи. Плиний называет этот остров Абал, отмечая, что Тимей, который равным образом верил этому рассказу Пифея, называл остров Басилея. Диодор, также называвший остров Басилея и сообщавший о нем сведения, аналогичные тем, которые содержатся у Плиния, добавляет, что жители острова переправляют янтарь на континент, откуда его вывозят в средиземноморские страны. Что касается локализации этих местностей, то к описаниям Диодора и Плиния более всего подходят современная Ютландия (Ментономон) и остров Гельголанд (Абал, Басилея), который действительно находится на расстоянии одного дня пути от материка и на котором добывают янтарь.Научные мотивы экспедиции Пифея очевидны и не нуждаются в доказательствах. Однако, кроме экономических и научных целей, Пифей имел еще один мотив, гораздо более трудно уловимый, но который сумел заметить и определить Г. Брош, пятнадцать лет посвятивший изучению путешествия Пифея и по крупицам собиравший сведения о личности самого путешественника. Этот мотив состоял в том, что Пифея привлекал к себе Север. Г. Брош пишет, что «Пифей всю свою жизнь был одержим космической тайной Севера».Действительно, еще до начала путешествия Пифей, как мы видели, определил положение Северного полюса. Сам маршрут экспедиции Пифей показывает, что он неудержимо и в то же время последовательно стремился дойти до самых северных пределов обитаемого мира. К тому же увлечение Севером было достаточно распространенным явлением в античности, оно, так сказать, носилось в воздухе. Воображение греков уже давно мучили тайны Севера: мифы о странствиях Геракла, о золотых яблоках из сада Гесперид, сведения об олове - металле менее блестящем, но более надежном, чем золото, таинственном янтаре, пришедшем неизвестно какими дорогами из удаленных гиперборейских регионов. Все это были мотивы для осуществления смелого предприятия, мотивы, в которых мистика и фантастика переплетались с чистой экономикой. Такая комбинация мотивов естественным образом толкала Пифея к исследованию самого северного, по представлениям древних, предела обитаемого мира - таинственной Туле. Традиция о Туле устойчиво сохранялась на всем протяжении античности. Главными источниками о Туле являются тексты Страбона (в труде которого содержатся одни из самых ранних сведений о Туле) и Плиния Старшего. Оба они восходят к Пифею, но представляют две независимые друг от друга линии передачи традиции. Страбон писал приблизительно на поколение раньше Плиния, однако, как показал А. Диллер, после его смерти его «География» исчезла, и около двухсот лет не была известна последующим писателям, пока не обнаружилась вновь поблизости от Константинополя. Впрочем, помимо Страбона, существовали и другие подходы к фигуре Пифея. Так, Гемин Родосский, математик-стоик, в оставленных им комментариях к сочинению Посидония «Еlementa astronomiае» ссылался на Пифея, описывая условия Крайнего Севера. Вопреки прежнему представлению о Гемине, как об авторе 2-й половины I в. до н. э., О. Неугебауер датирует время его деятельности 50 г. н. э. О существовании источников, независимых от Страбона, дает также представление работа другого астронома - Клеомеда «О круговом движении небесных тел». Правда, она датируется достаточно поздним временем (370 г. н. э.), но представляет собой синтез ранних классических концепций, которые мало изменились со времени Гиппарха. Клеомед не был блестящим астрономом, но он был дотошным собирателем технической информации, которую он находил в текстах, включая Гемина, Гиппарха и Эратосфена. Доступ к этой информации мог иметь и Плиний Старший, не использовавший работы Страбона''.

Существование восходящей к Пифею традиции о Туле, которая была независима от труда Страбона, представляет весьма важный момент, так как одним из обвинений, выдвинутых античностью против Пифея и заставлявших сомневаться в истинности его путешествия, была как раз яростная критика, с которой Страбон обрушился на сообщение Пифея о Туле. По мнению Страбона, Пифей заслужил свою репутацию «отъявленнейшего лгуна» именно своими рассказами о Туле, поскольку «... люди, видавшие Бреттанию и Иерну, не упоминают о Туле, в то время как говорят о других маленьких островках около Бреттании". Страбон считал, что самым северным пределом обитаемого мира является не мифическая Туле, а Ирландия (др. Иерна), поскольку «... современные писатели ничего не могут сообщить о какой-либо стране севернее Иерны, которая находится к северу от Бреттаиии и вблизи от нее и является местом обитания совершенно диких людей, вследствие холода живущих в скудости; поэтому я полагаю, что северный предел обитаемого мира следует считать здесь». Однако устойчивая традиция о Туле, сохранявшаяся на протяжении всей античности, основанная на разнообразных источниках, и описание Пифея, которое изображает Туле как обитаемую землю, расположенную под определенной широтой, позволяют с успехом противостоять резким нападкам Страбона и рассматривать Туле как реально существовавший остров, открытый Пифеем. И сведения о нем можно черпать и из сообщений самого Страбона, хотя они ему и представляются фантастическими. Плиний говорит, что «Туле является самым крайним из всех островов, какие упоминаются». По сообщению Страбона, Туле считают самой северной среди всех известных стран. Со ссылкой на Пифея, Страбон уточняет географическое положение Туле, называя ее «самым северным из Бреттанских островов». Затем наши тексты в совершенном согласии друг с другом помещают Туле в шести днях плавания к северу от Британских островов. «По словам Пифея, - говорит Страбон, - Туле отстоит от Бреттании к северу на 6 дней морского пути». Ему вторит текст Плиния: «Пифей Массалиот описал, что делается на острове Туле. находящемся в шести днях навигации к северу от Британии». По представлениям античных авторов, остров Туле расположен под высокими северными широтами. Страбон, называя Туле самым северным из Британских островов, добавляет, что она «является наиболее отдаленной страной и там летний тропик одинаков с полярным кругом». Аналогичные сведения содержатся в тексте Клеомеда: «По поводу острова, который называют Туле и на который, говорят, ходил массалиотский философ Пифей, кажется, что в этих местах полный круг, описанный солнцем в момент летнего солнцестояния, располагается над горизонтом таким образом, что он совпадает с арктическим кругом». Г. А. Стратановский, комментируя текст Страбона, поясняет, что он означает, что в Туле меняющийся полярный круг имел определенную величину летнего тропика. Поэтому, согласно Пифею, широта Туле являлась дополнением широты земного тропика. Поскольку Пифей считал, что ее широта составляет 24°, то, по мнению Г. А. Стратановского, Туле следует помещать на 66° СШ. А. Б. Дитмар полагал, что возможная широта Туле - 64° СШ. Г. Брош, интерпретируя сообщения о Туле, приведенные у античных авторов, высказывает мнение, что широта острова - 64-65° СШ. Текст Клеомеда интересен еще в одном отношении: в нем прямо говорится о том, что Пифей сам ходил на Туле вопреки существующему мнению, что он получил информацию о Туле только из вторых рук. Находясь на севере Шотландии, Пифей якобы только собрал свидетельства о «некой острове Туле» и по ним сделал его описание. Сообщения других авторов создают более развернутую и красочную картину тех необычных, с точки зрения средиземноморцев, природных астрономических явлений, которые происходят на далеком острове под этими высокими северными широтами. Помпоний Мела описывает летние «белые ночи», которые Пифей первым из эллинов наблюдал на острове Туле: «Туле... Там... ночи летом светлые, потому что в это время солнце, уже поднявшись выше, хотя само не видимо, однако, скрытым по соседству блеском освещает ближайшие к нему места. В момент же летнего солнцестояния ночей нет, так как солнце тогда уже гораздо лучше видимое, являет не только свое сияние, но также большую часть своего шара». Пифей и его спутники, пораженные и очарованные этой завораживающей игрой летнего северного света, не только сами наблюдали величественное зрелище почти не заходящего солнца, но также слушали рассказы местных жителей об этих чудесных явлениях. Об этом мы узнаем из текста Гемина Родосского: «У тех, кто живет севернее Пропонтиды, самый длинный день составляет шестнадцать равноденст­венных часов, у тех же, кто живет еще дальше на север, этот день длится семнадцать и восемнадцать часов. В эти места, кажется, приходил Пифей Массалиот. В самом деле он говорит в своих описаниях Океана: "Варвары нам показывали, где садится солнце. Ведь в этих местах случается, что ночь бывает совсем короткой, длясь два или три часа, так что солнце, садясь, после короткого интервала тотчас поднимается».

В этом отрывке Гемин, стремясь показать в общих черта возрастающую продолжительность летних дней по мере продвижения к северу, в нескольких поверхностных и коротки фразах описывает путь от Пропонтиды до Океана, прел полагая, что он расположен не очень далеко от Понт Эвксинского, Говоря об этих океанических широтах, о ссылается естественно на Пифея, который являлся единсл венным возможным научным авторитетом в этом вопросе Гемин приводит название работы Пифея "Описания океана". А затем единственный из всех авторов цитирует текст самого навигатора: "Варвары нам показывали, где садится солнце".

Это место оставляет неясное впечатление. В самом деле существовала ли необходимость, чтобы Пифею и его спут никам показывали, где садится солнце? Они сами это пре красно видели. В июне месяце, когда они были на Туле на широте, где ночь длится два или три часа, закат солнц, отчетливо виден. Здесь требуется дополнительный комментарий. Наиболее убедительное объяснение, на наш взгляд дает Г. Брош. По его мнению, варвары (жители Северной Шотландии), которые сопровождали Пифея до Туле, по казали ему место (точку на горизонте), где солнце садите; зимой, чтобы больше не появляться в течение длинной арктической ночи. Это место было «местной достопримечательностью» здесь, на Севере. «Известно, - замечае Г. Брош, - какая печаль охватывает нордические народности при исчезновении божественного светила, и с какой безумной радостью они приветствуют его появление после долгого зимнего периода!»

Явление длинных дней и ночей в районе Туле отмечал Плиний Старший также со ссылкой на Пифея. Плиний писал, что остров Туле расположен в том районе, где в дни летнего солнцестояния, поскольку солнце приближаете; к полюсу мира и описывает более узкий круг, земли, лежащие под ним, имеют непрерывный день в течение шести месяцев. И наоборот, в момент зимнего солнцестояния, когда солнце проходит с другой стороны земли, в районе острова Туле длится непрерывная ночь, кажется, тоже в течение шести месяцев.

По замечанию Г. Броша, эти шесть месяцев непрерывного дня или непрерывной ночи Плиния Старшего у поэтов, которые являются плохими астрономами, превращаются в вечный день и вечную ночь. Тем не менее именно они создают самую красочную картину феерического и вместе с тем величественного зрелища прохождения по небу нордического солнца, которое в момент летнего солнцестояния и днем, и ночью можно было наблюдать на острове Туле. Фест Авиен пишет: «... Туле. Там, когда огонь Феба коснется Колесниц полюса, светящейся ночью колесо Солнца горит непрерывным пламенем, и светлый день ведет не менее светлая ночь. Ведь солнце тогда вращается на наклонной оси мира и сверху посылает прямые лучи, находясь по соседству с западной осью, пока, наконец, снова запыхавшуюся упряжку его коней не примет на закатном небе Нот».

Самое позднее сообщение античности о Туле возвращает нас к чистому реализму. Прокопий Кессарийский, автор V в. н. э., рассказывая о Туле, дает поразительно точное, реалистическое описание полярной ночи и полярного дня. Он пишет, что каждый год на Туле наблюдается необычное явление. В период летнего солнцестояния 40 дней солнце не заходит, оставаясь непрерывно над землей и сияя то с востока, то с запада. Когда оно вновь оказывается у того края неба, откуда оно раньше выходило, т. е. на востоке, считается, что прошли одни сутки. Через полгода, в период зимнего солнцестояния, солнце 40 дней вообще не показывается над островом, и он погружен в ночь. В это время местные жители считают дни, наблюдая за движением луны и звезд. Через 35 суток группа людей уходит в горы и, заметив по определенным признакам с вершин солнце, объявляет всем остальным, что через 5 дней оно взойдет.

Приводя это свидетельство Прокопия Кессарийского, В. В. Федотов, отмечает, что оно представляет подробное описание полярной ночи, особо подчеркивая последний эпизод, так как считает, что именно он придает рассказу Прокопия точность и реалистичность. Поскольку, по словам Прокопия, чтобы установить, что ночь подходит к концу, жители Туле должны были за 5 дней до появления солнце подниматься на высокие горы, то, вероятно, только оттуда они могли наблюдать начало зари еще до появления края солнечного диска или видеть сам этот диск.

Эта деталь, сообщаемая Прокопием Кессарийским, отличает его рассказ от сообщений других античных авторов об арктических явлениях, происходивших на острове Туле. Так, Гемин Родосский (в приводившемся выше тексте) сообщает, что в этих местах ночь бывает совсем короткой, длясь всего два или три часа. Это тоже реалистическая подробность. Вблизи полярного круга, на широте (64° 30 - 65° 30 СШ) летом и зимой ночь и день действительно длятся 2-3 часа. Так как угол, который траектория солнца составляет с горизонтом при данных условиях, очень небольшой, то нал горизонтом появляется только край солнечного диска. Тем не менее, чтобы увидеть солнечный диск, не нужно прибегать к тем ухищрениям, о которых сообщал Прокопий Кессарийский. Этот природный феномен не является, таким образом, настоящей полярной ночью и относится к более южным районам, чем те, которые описаны Прокопием.

Доверяя сообщению Прокопия Кессарийского, В. В. Федотов помещает Туле на широте 70° -77° СШ2. Но какой бы широте месторасположения Туле не отдать предпочтение, из сообщений древних ясно, что Туле - одна из самых северных земель; и возможно само название острова происходит от кельтского слова Thual, означающего земля Севера. Оно употреблялось кельтскими народами, в особенности ирландцами.

Общий образ Туле, а также представление о рельефе острова лучше всего создается опять-таки поэтическим описанием. Фест Авиен пишет о Туле:

«Затем, если кто поплывет на быстром корабле

по необъятному морю,

И будет гнать судно далеко, до созвездий Медведицы,

То он узнает Туле, вздымающуюся мощной вершиной»

О том, что Туле - обитаемая земля, об особенностях природных условий и климата на острове, о занятиях его жителей и употребляемых ими продуктах питания, судят по следующему тексту Страбона: «Домашних плодов и животных здесь или вовсе нет, или очень мало, и население питается просом и огородными овощами, а также дикими плодами и кореньями; а где есть хлеб и мед, там приготовляется из них питье. Так как солнечных дней там не бывает, то хлеб молотят в больших строениях, предварительно снесши туда колосья, открытый ток у них не употребляется по недостатку солнца и обилию дождей». Большинство исследователей полагает, что в , этом отрывке речь идет именно о Туле; но если его поместить в более широкий контекст, то можно усомниться в категоричности такого утверждения. Дело в том, что этому тексту у Страбона предшествует выражение, которое скорее всего следует переводить и которое по большей части так и переводят: «в местностях (или районах) близких к холодному поясу». Таким образом, молено предположить, что описание природных условий и занятий земледелием и собирательством, относится ко всему

этому региону, под которым Страбон, следующий за Пифеем понимал все обитаемые земли, располагающиеся к северу от Британских островов до острова Туле.

Г. Брош, анализирующий этот текст Страбона, считал, что саму Туле из этого ареала следует исключить и природно-географическое описание Страбона к ней не относится. Ведь в другом пассаже Страбон яростно восставал против мысли, что Туле, предположительно расположенная под арктическим кругом, может быть обитаемой землей, утверждая, что самой северной границей обитаемых земель является Ирландия (др. Иерна). Однако имеются и другие свидетельства, представляющие Туле обитаемой землей. Так, Солин пишет: «Плавание от Оркнейских островов до Туле продолжается 5 дней и 5 ночей. Туле плодородна и богата поздно созревающими плодами. С начала весны жители там живут вместе со своим скотом и питаются кореньями и молоком; для зимы они запасают плоды деревьев». Даже Прокопий Кессарийский, помещая Туле так далеко на север, в районы, где наблюдается явление настоящей полярной ночи, рассказывает тем не менее об обитателях острова. По сообщению Прокопия, большая часть Туле была пустынна, а в обитаемой жило 13 больших племен, каждое со своим царем. Одно из племен (скритифины) вело совсем дикий образ жизни, не пользовалось одеждой, не знало земледелия, а занималось только охотой. Тело прикрывали шкурами, которые связывали звериными жилами. Новорожденных младенцев кормили не материнским молоком, а мозгом пойманных животных. Остальные племена на острове вели во времена Прокопия (V в. н. э.) уже несколько более цивилизованный, по античным понятиям, образ жизни. Они поклонялись многим богам и демонам неба, земли и моря, а также мелким божествам источников и рек. Постоянно приносили жертвы, в том числе мертвым и героям. Лучшей считалась жертва первого военнопленного. Больше всего почитался бог войны. На острове были горы и огромные леса, изобиловавшие разными животными. Прокопий сообщает о переселении на Туле эрулов, которые в его время после долгих скитаний прошли через землю данов, подошли к Океану и, сев на корабли, отправились на остров, где и остались.

Судя по сообщениям древних, Пифей не ограничился посещением Туле, но на протяжении, по крайней мере, еще целого дня продолжал движение прямо к полюсу. По этому поводу Г. Брош замечает, что «наваждение Севера» не оставляло Пифея. Остановился он, когда продвигаться вперед стало невозможно: дальше лежало «замерзшее море». О том, что в одном дне пути от Туле находится замерзшее море упоминал также Плиний Старший, добавляя, что некоторые называют это море Кроновым. По поводу этого наименования высказывалась точка зрения, что здесь имелся в виду легендарный Кронов океан, мыслившийся греками находящимся в потустороннем мире и более всего отвечавший тем сказочным представлениям о Крайнем Севере, которые складывались на основании сообщений Пифея . Другая точка зрения состоит в том, что название Кроново море просто представляет кельтское выражение Muir-croinn, означавшее все то же замерзшее море, которое Пифей услышал у своих кельтских спутников и затем повторил. Так возникла неясная омонимия, лишенная смыслового значения.

В этих местах, на расстоянии еще одного дня плавания к северу от Туле, по словам Пифея, кончался реальный и доступный человеческому восприятию мир. Там не было уже ни воды, ни земли, ни воздуха, а некая смесь всех этих элементов, напоминающая «морское легкое», где невозможно ни ходить пешком, ни плыть на корабле. Р. Хенниг называет рассказ о «морском легком» «самым причудливым из всех сообщений, источником которых были труды Пифея». Определение самого выражения «морское легкое» не вызывает разногласий. Однако Пифей говорит о явлении, которое подобно «морскому легкому». Стремление выяснить, какое явление имел в виду Пифей, делая такое сравнение, привело к возникновению ученого спора, которому не видно конца. Например, Г. Хергт, предположив, что главный акцент в этом сравнении падает на дыхательное движение медузообразного организма, выдвинул гипотезу, что под «морским легким» Пифей подразумевал как бы огромный дыхательный орган океана, который мог бы объяснить океанские приливы и отливы. Однако, как мы видели выше, Пифей по-другому и научно объяснял действие приливов и отливов. Своеобразное объяснение предложил Ф. Келер. По его мнению, «морское легкое» Пифея - это отмель во время отлива, где вода как бы дышит, подобно живому организму. Такая отмель обычно покрыта густой сетью водных протоков, разветвленных наподобие легкого. И ее действительно нельзя считать ни сушей, ни водой, а смесью того и другого, да еще воздуха, когда она покрыта густым туманом. Ни ходить, ни плыть по ней нельзя. Кроме того, протоки, образующиеся в покрывающем отмель иле во время отлива, своими многочисленными разветвлениями поразительно напоминают кровеносную систему легких.

Г. Брош, считавший, что «морским легким» Пифей называл паковый лед, нарисовал живописную картину, которая, по его мнению, разворачивалась перед глазами Пифея и его спутников: «Вот плывут первые, легкие льдины, предвещающие появление пакового льда... Их число увеличивается с пугающей быстротой... Они приближаются... Сине-зеленая вода Арктического океана на первых стадиях оледенения становится тяжелой и стекловидной, подобной полупрозрачному и беловатому телу медуз... Массалиотские галеры продвигаются вперед лишь с трудом... Весла погружаются в эту тяжелую и вязкую субстанцию, которая их парализует, но которая не выдержала бы и малейшего веса... Эта поверхность, тусклая, изрезанная трещинами, беловатая тяжело поднимается, затем опускается как бы вследствие неясного дыхания, подобного поочередному расширению и сжатию медузы. Затем внезапно на этот Океан, и так уже изменившийся в такой таинственной и беспокоящей манере, обрушивается ужасный полярный туман, молочно-белый, такой густой, что его можно было бы резать ножом?

«На этот раз, - продолжает Брош, - не встает больше вопрос о том, чтобы идти дальше. Так как это более и море, которое может разрезать форштевень галеры, не воздух, которым можно дышать, не земля, по которой можно ходить, но ужасающий синтез всех этих элементов, как гигантская и сумрачная матрица мира! Пифей и его спутник видят это собственными глазами. Они достигли пределе который боги назначают людям в познании космическо тайны». Имеются и другие толкования выражения «морское лег кое», которое Страбон повторил вслед за Пифеем. Р. Хенниг, суммируя их, замечает, что многочисленные комментаторы предлагали самые разнообразные объяснения: от медуз и морских водорослей до вулканической пемзы Исландии, от айсбергов до водолазного колокола и северного сияния"'.

Самым спорным вопросом о Туле (и этот спор продол жается уже 2000 лет) является вопрос о том, какая и: областей Северной Европы была пифеевой страной Туле Сами древние, может быть, склонялись к мысли, что Туле следует поместить на Шетландских островах. По крайней мере, Тацит в биографии своего тестя Агриколы пишет что за Оркадскими островами (совр. Оркнейские о-ва римскому флоту была видна уже Туле на которую римляне не пошли, так как было приказан с дальше не идти. В связи с этим сообщением Тацита К. Мюлленгоф помещал Туле на остров Мейнленд Шетландского архипелага. Однако большинство современ ных исследователей исключает такую возможность, так как Шетландские острова и остров Мейнленд, в частности, не соответствуют тем астрономическим условиям, которые свидетельства античных авторов приписывают Туле. В разумных пределах ошибки их нельзя считать расположенными на 64-65° СШ (если иметь в виду самый южный градус северной широты, на котором помещают Туле современные исследователи по свидетельствам античных авторов). Самая короткая ночь на Шетландских островах не длится 2-3 часа, и, наконец, они находятся на гораздо более коротком расстоянии от Англии, чем 6 дней парусного плавания.

Наоборот, совершенно адекватно соответствует астрономическим условиям древних для Туле Исландия. Она находится на широте 64-65° СШ, самая короткая ночь на Исландии длится 2-3 часа. И, наконец, она расположена как раз в 6 днях навигации на север от Шотландии. Об этом вопросе можно судить с достаточной уверенностью, потому что уже давно для того, чтобы определить расстояние, которое можно было пройти за 6 суток в открытом море, постарались выяснить суточную скорость античных кораблей, ходивших на веслах и под парусом. На основании сообщения Геродота (IV, 86) о том, что корабль проходит за день 70 тыс. оргий, т. е. около 130 км, расстояние, проходимое за день плавания, принимается в 120-150 км. Цифра 150 км в день получается также по данным Феста Авиена, который хотя и писал свою поэму в IV в. н. э., но использовал, как известно, старые периплы VI, V в. до н. э. По его свидетельству, переход от Геракловых столбов до пиренейских мысов Руссильона занимал 7 дней. Расстояние этого перехода, составляющее 1050 км, возможно пройти по морю за 7 дней как раз при скорости 150 км в день. В то же время такая скорость достаточна, чтобы за 6 дней плавания под парусом дойти от северной оконечности Шотландии до Исландии.

Однако В. В. Федотов полагает, что античный корабль мог развивать скорость до 200-300 км в сутки. По его мнению, 6 дней плавания до Туле должны составлять скорее всего от 1500 до 1800 км. А если учесть, что к северу от Британии корабль мог попасть в Гольфстрим, увеличивший скорость, то к этому расстоянию следует добавить еще несколько сотен километров за 6 суток. Таким образом, конечной точкой шестидневного плавания Пифея могла быть Гренландия.

Для разрешения этого спора интересен эксперимент, проведенный Р. Хеннигом. Он спросил опытного моряка, капитана Демпвольфа из Гамбурга, куда мог бы прибыть за 6 дней маленький парусник при умеренно благоприятной погоде, отправившись на север от северных берегов Шотландии? Моряк ему ответил: к Лофотенским островам или, в крайнем случае, в среднюю часть Норвегии, или в Исландию.

Предположение о том, что Туле - это Исландия, было впервые высказано еще в 825 г. ирландским монахом Дикуилем. Затем на протяжении более 1100 лет оно имело много сторонников. Вивьен де Сент-Мартен называл его «бесспорно» правильным''. Горячим сторонником отождествления Туле с Исландией был Г. Брош, безоговорочно отметавший возражения противников этой точки зрения.

Эти возражения сводятся к двум решающим доводам, которые приводит Р. Хенниг. Первый состоит в том, что Исландия до VIII в. н. э. оставалась безлюдной, в то время как Туле была цивилизованной страной, жители которой занимались земледелием. Однако по этому поводу М. Кэри и Е. Уормингтон замечают, что это не такое уж большое препятствие, поскольку Исландия могла стать необитаемой в течение тысячи лет, которые отделяют восьмой век от времени путешествия Пифея. Второй довод основан на тексте Страбона, следуя за которым, считают, что на Туле разводили пчел и добывали мед. Между тем в Исландии это невозможно, так как в ее климатических условиях пчелы, которые не отваживаются летать дальше 61° СШ, не живут. Как было показано выше, Г. Брош, комментируя этот текст Страбона и рассматривая его в более широком контексте, пытался доказать, что содержа твляющая Туле с Исландией, не совсем оставлена до сих пор. Е. Уормингтон в статье, помещенной в Оксфордском классическом словаре, замечает: «Не ясно, была ли Туле Исландией или Норвегией».

Точка зрения, идентифицирующая Туле с Норвегией, имеет много сторонников. Так, знаменитый полярный исследователь Фритьоф Нансен считал, что Туле - это Норвегия, и именно средняя ее часть у Тронхеймского фьорда. На первый взгляд, Туле не может быть Норвегией, которая не является островом ни британским, ни каким-либо другим. Однако, если Плиний мог написать остров Скандинавия, то почему информанты Пифея не могли того же самого сказать о Туле, если бы она находилась в Норвегии? Тем более что еще и в средние века, вплоть до Х1-ХП столетия, Скандинавия все еще продолжала считаться островом.

Некоторые характеристики из описания Туле античными авторами согласуются с характеристиками Норвегии. Шесть дней парусного пути в условиях навигации того времени представляют приемлемый срок, чтобы достичь Норвегии с северных берегов Шотландии. Норвегия простирается как раз на север до арктического круга и на юг до границы, до которой долетают пчелы. Сторонники норвежской гипотезы полагают, что описание «морского легкого» может правдиво объясняться морскими туманами верхних побережий Норвегии, в которых все элементы кажутся находящимися во взвешенном состоянии в вязкой и непроницаемой влажности.

В пользу Норвегии Р. Хенниг добавляет еще ряд соображений. По его мнению, Туле надо представлять себе издавна заселенной страной, жители которой уже давно миновали начальные ступени культурного развития, обладали известными духовными интересами и занимались морской торговлей. Ведь Пифей обсуждал с ними некоторые интересовавшие его астрономические проблемы (о месте захода солнца зимой и т. д.). Это свидетельствует не столько о том, что жители Туле имели склонность к наблюдениям над явлениями природы, сколько о том, что с ними можно было вступать в пространные объяснения через переводчиков. Наличие переводчиков означает развитие торговли, в данном случае - торговли с теми странами, откуда были родом некоторые матросы Пифея.

Вообще, по мнению Р. Хеннига, Пифей только в том случае мог решить преднамеренно отправиться на Туле, если существовали торговые сношения с этой страной. Без такой предпосылки нельзя объяснить его выход в открытое море. Для доказательства этого положения Р. Хенниг приводит следующее рассуждение общего порядка. Он полагает, что в древности мореплаватели по большей части держались вблизи берега и добровольно отдалялись от него лишь в хорошо известных водах. «Плавание наугад, - пишет Р. Хенниг, - в неисследованные области открытого океана было бы бессмысленным, и нельзя допустить, что в древности кто-либо совершил такое безрассудство». Далее, Р. Хеннигу кажется совершенно невероятным, чтобы на такое предприятие решился Пифей, выдающийся ученый, серьезный, рассудительный исследователь, целью которого было решить совершенно определенные задачи в области географии, астрономии и естествознания. «Совершенно исключено. - пишет Р. Хенниг, - что он мог так глупо рисковать своей жизнью и тем самым поставить под угрозу успех экспедиции. Пифей, несомненно, был смелым человеком, но отвага у него сочеталась с рассудительностью». Таким образом, по Хеннигу, Пифей, как человек практичный, отправился в неизвестную ему страну Туле только после того, как услышал в Северной Британии об имеющихся с ней торговых связях и отправился по уже хорошо известной морской дороге. Об этом можно судить по одному свидетельству Плиния. Плиний называет ряд островов к северу от Британии: Скандию, Думну, Верги и самый большой из них Беррику, откуда, по его словам, имели обыкновение плавать на Туле. Однако, по мнению сторонников норвежской гипотезы, единственной областью на 64° СШ, с которой Британия могла вести торговлю, была именно Центральная Норвегия, где мог происходить обмен британского металла на высоко ценившиеся во все времена северные меха и другие продукты.

Решительным противником норвежской гипотезы выступал Г. Брош. Поскольку Пифей писал, что Туле расположена на север от Британии, то, находясь на Туле, он должен был видеть по направлению к югу открытое море, по которому он мог бы возвратиться к Британским островам. По словам Г. Броша: «Это условие, без которого нет Туле Пифея». Однако, находясь в Центральной Норвегии, он мог видеть на юге только массу скандинавских земель, а не свободное море. К тому же совершенно невозможно за один день навигации на север от норвежского берега достичь Северного Ледовитого океана. Даже в середине зимы, в феврале, граница плавающих льдов удалена на тысячу километров от побережья Норвегии, с которого Пифей мог бы отправиться на север.

Выступая против аргументации Р. Хеннига, Г. Брош попутно защищает Пифея от приписываемого ему Хеннигом чисто практического интереса при посещении Туле. «Я поражен, - пишет он, - этим противоречием, или, если хотите, этой очень серьезной лакуной в его (Хеннига) концепции: признавая в принципе, что Пифей являлся прежде всего человеком науки, он не отдает себе абсолютно никакого отчета в этой одержимости Севером у астронома, которая заставляет его подниматься все выше по широте, чтобы решить научную проблему, ничего общего не имеющую с практической полезностью и с необходимостью увлекающую его за пределы дорог, обычно посещаемых коммерсантами северных морей».

Наконец, существует еще одна гипотеза по поводу местонахождения Туле, отождествляющая Туле с Гренландией. Долгое время ее считали лишь курьезом. «Еще в гораздо меньшей степени, чем Исландия, - писал Р. Хенниг, - истинной землей Туле может считаться Гренландия, хотя даже в наше время подобное странное мнение высказал Сфирис». Однако гренландскую гипотезу поддержал, развил и обосновал в своей статье, посвященной проблеме Туле, В. В. Федотов. Он основывается в основном на свидетельстве самого позднего античного автора, писавшего о Туле, - Прокопия Кессарийского. В. В. Федотов полагает, что источником Прокопия был уже не Пифей или не только он, что после Страбона, Плиния и Тацита со II по V в. могли быть новые контакты с Туле. По мнению В. В. Федотова, Гренландия черта в черту совпадает с описанием Туле у Прокопия Кессарийского, носящим, реалистический характер, впрочем как и с другими описаниями.

Площадь Гренландии именно в 10 раз превышает площадь Британии, как писал Прокопий. Кратчайшее расстояние от Британии до Гренландии около 1500 км. К Гренландии от Британии и Исландии направляется Гольфстрим. И даже если двигаться к Гренландии не кратчайшим путем, а продолжать плыть по Гольфстриму, то все равно можно оказаться очень близко от южной оконечности Гренландии, и далее двигаться вдоль ее берегов на север, т. е. обязательно обнаружить остров. В. В. Федотов полагает, что оба варианта расстояния в 1500 км и 2 тыс. км согласуются с рассказами о б днях пути. Как было показано выше, В. В. Федотов считает, что античный корабль мог развивать скорость от 200 до 300 км в сутки, а когда он попадал в Гольфстрим, то его скорость еще более возрастала. К Гренландии примыкают покрывающие море льды. В то же время часть ее побережья летом свободна ото льда. Из-за ответвления Гольфстрима даже на северо-западном побережье море Баффина у современного поселения Туле (ок. 77° СШ) не замерзает до конца декабря. Только у восточного побережья почти круглый год бывает паковый лед. Длительность полярной ночи в области Гренландии за полярным кругом разная - и 30, и 40 дней, и свыше 4 месяцев на севере, что вполне сопоставимо с одним из сообщений о ночи, длящейся на Туле полгода.

Большая часть острова непригодна для поселения, однако Гренландию нельзя назвать плотным ледяным панцирем. Юг Гренландии (59° 46) находится на широте Стокгольма, Хельсинки, Петербурга. Иногда даже встречаются долины с богатой растительностью совсем не арктического характера. Достоинством статьи В. В. Федотова является несомненно то обстоятельство, что он использует археологический материал для доказательства раннего заселения Гренландии и существования на острове последовательно сменявших друг друга ранних археологических культур. Первые поселения охотников и рыболовов появились в Гренландии около 3000 г. до н. э. (культура Индепенденс), около 2500 г. до н. э. появилась культура кремневого комплекса Денби. С 800 г. до н. э. в Канаде и Гренландии существовала культура Дорсет; на рубеже н. э. на западном побережье, где море свободно ото льда, появились переселенцы, принесшие культуру Саркан, а позднее с Аляски прибыли носители культуры Туле, с которыми, возможно, встретились викинги, или так называемые гренландские норманны, переселившиеся из Исландии в конце I тыс. н. э. и основавшие две колонии по нескольку тысяч жителей.

Таким образом, исследователи продолжают поиски ULTIMA THULE среди реального островного окружения Северной Европы, пытаясь дать конкретное, реалистическое истолкование даже такому явлению как «морское легкое» Пифея. Между тем Е. Н. Суздалев высказал интересную точку зрения, что «морское легкое» Пифея может представлять только образ или символ первоначального хаоса. Эта точка зрения сразу же переводит описание Туле и его окрестностей, которое дают античные авторы, из реальной плоскости в фантастическую.

0